Мы ходили по складу три часа. Я выбирала ткани, Костя критиковал, спорил, ругался, но в конце концов соглашался. К четырём часам у нас была готова подборка — шёлк для «Рассвета», кашемир для «Брони», хлопок для «Кокона», лён для новой модели, которую я придумала сегодня ночью.

— Это всё? — спросил Костя, когда мы вышли на улицу.

— Пока да, — ответила я. — Но я буду добавлять.

— Добавляй, — сказал он. — Но в бюджет укладывайся. Я не буду переделывать смету каждый раз, когда тебе в голову придёт новая идея.

— Не будете, — пообещала я.

Мы сели в машину. Костя завёл двигатель, но не тронулся с места. Посмотрел на меня.

— Слушай, Громова, — сказал он. — Ты мне нравишься. Правда. Ты не такая, как остальные. Ты... живая. — Он помолчал. — Но будь осторожна с Гордеевым.

— В каком смысле? — спросила я, чувствуя, как напряглась.

— В прямом, — ответил он. — Я работаю с ним десять лет. Видел много женщин, которые пытались к нему подобраться. Все уходили ни с чем. Он — не из тех, кто умеет любить. Он — из тех, кто умеет работать. И если ты для него станешь не сотрудником, а женщиной... он может тебя сломать. Не специально. Просто... так устроен.

— Я не пытаюсь к нему подобраться, — сказала я. — Я просто работаю.

— Конечно, — усмехнулся Костя. — Я тоже так думал, когда был молодым. — Он завёл машину. — Ладно, поехали. Ты ещё молодая, сама разберёшься.

Мы выехали со склада. Я смотрела в окно на серую Москву и думала о его словах. «Он не из тех, кто умеет любить». Но вчера он чуть не поцеловал меня. Он сказал: «Я хочу вас поцеловать». Разве так говорят люди, которые не умеют любить?

— Вы ошибаетесь, Костя, — сказала я тихо. — Он умеет. Просто боится.

— Чего? — спросил Костя, не поворачивая головы.

— Того же, чего и я, — ответила я. — Себя.

Костя промолчал. Но я видела, как его губы дрогнули в лёгкой улыбке.

В офис мы вернулись к шести.

Я зашла в свой кабинет, разложила образцы тканей на столе. Шёлк, кашемир, хлопок, лён. Красивые, дорогие, настоящие. Как моя новая жизнь.

— Неплохо, — раздался голос от двери.

Гордеев. Стоял на пороге, прислонившись к косяку. Чёрный свитер, джинсы, лёгкая небритость. В руках — чашка кофе.

— Вы меня напугали, — сказала я, прижимая руку к груди. Сердце колотилось.

— Я всегда так вхожу, — напомнил он. — Это моя суперсила.

— Я помню, — сказала я.

Он вошёл, подошёл к столу, взял в руки кусочек шёлка. Красного, того самого, для «Рассвета».

— Хороший выбор, — сказал он. — Дорогой. Но хороший.

— Костя сказал, что бюджет потянет, — ответила я.

— Костя — старый ворчун, но он знает своё дело. — Он положил ткань. — Как прошла поездка?

— Нормально, — сказала я. — Он учил меня жизни. Рассказывал, что вы не умеете любить.

Гордеев усмехнулся.

— Он прав, — сказал он. — Не умею.

— Я не верю, — ответила я.

— Зря, — сказал он. — Я — машина. Я сам так решил десять лет назад. И машины не умеют любить.

— А вчера? — спросила я, глядя ему в глаза. — Вчера вы сказали, что хотите меня поцеловать. Машины так не говорят.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах — что-то тёплое, что я видела впервые.

— Вчера я был не машиной, — сказал он. — Вчера я был человеком. Но сегодня я снова машина. Потому что если я буду человеком — я не смогу работать. А работать нужно. У нас дедлайн.

— Вы боитесь, — сказала я.

— Чего? — спросил он, но я видела, как напряглись его плечи.

— Себя, — ответила я. — Своих чувств. Того, что они разрушат вашу идеальную систему.

Он молчал. Долго. Потом поставил чашку на стол.

— Громова, — сказал он. — Вы слишком умная для женщины, которая десять лет просидела дома.

— А вы слишком чувствительный для мужчины, который называет себя машиной, — парировала я.

Он усмехнулся. Криво, грустно.

— Идите домой, — сказал он. — Поздно уже. Дети ждут.

— Да, — кивнула я. — Дети ждут.

Я собрала вещи, выключила компьютер. Он стоял у двери, наблюдая.

— Гордеев, — сказала я, проходя мимо. — Вы не машина. И вы это знаете.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

— По глазам, — ответила я. — У машин нет глаз. А у вас есть. И они очень красивые.

Я вышла в коридор. Не оборачиваясь. Но чувствовала его взгляд на своей спине.

Спустилась по лестнице. Сорок четыре ступеньки. Я их считала, чтобы не думать о нём. Но думала.

На улице было холодно. Москва жила своей вечерней жизнью — машины, люди, огни. Я поймала такси, назвала адрес. Откинулась на сиденье, закрыла глаза.

Перед глазами — его лицо. Серые глаза. Хриплый голос: «Вы слишком умная для женщины, которая десять лет просидела дома».

— Чёрт, — прошептала я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Таксист покосился на меня, но промолчал.

Дома меня ждал сюрприз.

Тая сидела на кухне с планшетом в руках и улыбалась во весь рот.

— Мам, — сказала она, когда я вошла. — Смотри, что я нашла.

Она повернула ко мне экран. Там была фотография — я и Гордеев. Мы стояли у окна в конференц-зале, и он смотрел на меня. Тем самым взглядом — тёплым, почти нежным. Кто-то сделал снимок и выложил в инстаграм. Подпись: «Новая парочка фэшн-индустрии? Снежана Громова и Кирилл Гордеев. Наши источники сообщают, что между ними не только работа».

У меня похолодело внутри.

— Это... это не то, что ты думаешь, — сказала я.

— Мам, — Тая посмотрела на меня с улыбкой. — Я ничего не думаю. Я просто рада за тебя. Ты заслуживаешь счастья. Даже если это счастье — лысый критик с плохим характером.

— Он не лысый, — возразила я и тут же прикусила язык.

Тая рассмеялась.

— Так я и знала! — закричала она. — Ты его любишь!

— Я не... — начала я, но она перебила.

— Мам, не ври. Я вижу. Ты светишься, когда говоришь о нём. Ты улыбаешься, когда он звонит. Ты... ты другая. Счастливая.

Я села напротив, взяла её за руку.

— Тая, — сказала я. — Даже если я что-то к нему чувствую... это ничего не значит. У него работа. У меня работа. Дети. Прошлое. Мы оба боимся.

— И что? — спросила она. — Мам, жизнь одна. Нельзя бояться всю жизнь. Иногда нужно просто... прыгнуть. Даже если страшно.

— Откуда ты это знаешь? — спросила я.

— От тебя, — ответила она. — Ты же прыгнула. Ушла от папы. Начала новую жизнь. Теперь прыгай дальше.

Я обняла её. Крепко-крепко.

— Ты у меня такая мудрая, — прошептала я. — Откуда?

— От тебя, — ответила она. — Ты меня такой воспитала.

В коридоре послышался топот — Макар проснулся и бежал ко мне, на ходу крича: «Мама! Мама! Я победил дракона!».

Я рассмеялась. Слёзы текли по щекам — но это были слёзы счастья.

— Ты у меня герой, — сказала я, подхватывая сына на руки. — Мой маленький герой.

— А где дракон? — спросил Макар, оглядываясь.

— Убежал, — ответила я. — Испугался тебя.

— Так и знал, — гордо сказал он.

Я понесла его в ванну — умываться, чистить зубы, готовиться ко сну. А в голове крутились слова Таи: «Иногда нужно просто прыгнуть».

И я знала — рано или поздно мне придётся это сделать. Прыгнуть. В неизвестность. В новую жизнь. В новые чувства.

Но не сегодня.

Сегодня я просто рисовала. Эскизы. Свою новую жизнь. Свою свободу.

И может быть, чуть-чуть — его.

К моменту, когда мы подошли к первому показу «Свободы», я не помнила, как зовут половину моей родни, зато могла наизусть воспроизвести весь план эвакуации площадки.

Серьёзно.

Я знала, где запасной выход, где щиток с огнетушителями, куда свернуть, если у какой-нибудь модели случится истерика, и через какой коридор можно пронести незаметно ящик шампанского, если вдруг инвесторы решат, что без алкоголя они не инвесторы, а так, статисты.

1. Подготовка к презентации: трезвее всех пьяных