Не идеальная. Не простая. Не безоблачная.

А настоящая.

С ошибками. С падениями. С победами. С любовью.

С тем, кто рядом.

С тем, кого я выбрала.

Сама.

Свободно.

Навсегда.

Это случилось через три недели после суда.

Мы были счастливы. Ну, почти. Настолько счастливы, насколько могут быть два человека с кучей тараканов в голове, кучей обязательств и кучей невысказанных страхов. Мы работали вместе, жили вместе (по выходным — у меня, иногда — у него, когда дети оставались с моей мамой), строили планы, спорили о пуговицах и швах, мирились в подсобке и снова спорили.

Это было похоже на ту самую сказку, в которую я перестала верить десять лет назад.

Но сказки, как известно, имеют свойство заканчиваться. Особенно когда в них врывается реальность.

Всё началось с утренней планерки.

Мы сидели в конференц-зале — я, Гордеев, Лена, Артём, Костя, Катя с синими волосами и новый сотрудник, Дима, который отвечал за производство. На повестке — запуск первой партии. Две капсулы, двенадцать образов, сто двадцать единиц товара. Срок — три недели.

— Это невозможно, — сказал Костя, как только я озвучила план. — Три недели — это нереально. Ткани только придут через десять дней. На пошив нужно минимум две недели. Плюс примерки, плюс брак, плюс...

— Костя, — перебил Гордеев. — Мы обсуждали это вчера. Ты сказал, что справишься.

— Я сказал, что справлюсь, если не будет форс-мажоров, — проворчал он. — А форс-мажоры будут. Всегда.

— Тогда давай их предусмотрим, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — В чём проблема? Ткани? Люди? Оборудование?

— Во всём, — буркнул Костя. — Но главное — в деньгах. У нас нет бюджета на сверхурочные. Если мы будем шить в три смены — придётся платить в полтора раза больше. Элеонора Павловна не одобрит.

— Элеонора Павловна не главная, — сказал Гордеев. — Главная — Громова. И если она сказала, что нужно успеть, значит, нужно успеть.

— Легко тебе говорить, — фыркнул Костя. — Ты не сидишь за швейной машинкой по ночам.

— Я сижу за компьютером по ночам, — парировал Гордеев. — И никто не жалуется.

— Хватит! — я стукнула ладонью по столу. Все замолчали. — Костя, ты прав. Бюджет ограничен. Но и сроки поджимают. Элеонора Павловна хочет видеть коллекцию на витринах к началу сезона. Если мы опоздаем — она выйдет из проекта. Мы останемся без денег. Без производства. Без всего. — Я посмотрела на него. — Поэтому давай думать, а не спорить. Как мы можем ускорить процесс без дополнительных затрат?

Костя помолчал, потом сказал:

— Если найти швей, которые согласятся работать сдельно, а не почасово. Тогда мы платим только за результат. Но таких мало. И они дорогие.

— Ищи, — сказала я. — Артём, поможешь с объявлениями. Лена, подключи свои связи. Может, кто-то из знакомых знакомых знает хороших мастериц.

— А ты? — спросила Лена. — Ты что будешь делать?

— Я буду шить, — ответила я. — Сама. По ночам. Как в старые добрые времена.

— С ума сошла? — воскликнул Гордеев. — Ты не можешь шить по ночам. У тебя дети. Работа. И я... — он запнулся, — я хочу, чтобы ты спала хотя бы иногда.

— Я высплюсь, когда умру, — усмехнулась я. — А сейчас — работа.

Лена перевела взгляд с меня на Гордеева и обратно.

— Вы двое, — сказала она, — вы невыносимы. По отдельности — ещё куда ни шло. Вместе — просто катастрофа.

— Это наша суперсила, — сказала я. — Раздражать окружающих.

— У вас это отлично получается, — буркнул Костя и вышел из-за стола. — Ладно, пойду искать швей. Не надейтесь на чудо.

Он ушёл. Артём и Лена переглянулись и тоже вышли — обсуждать план действий. Катя и Дима испарились следом.

Мы остались вдвоём.

— Ты не будешь шить по ночам, — сказал Гордеев, когда за всеми закрылась дверь.

— Буду, — ответила я. — Это не обсуждается.

— Снежана, — он встал, подошёл ко мне. — Ты не железная. У тебя есть предел. Если ты его перейдёшь — свалишься. А без тебя проект провалится. Я провалюсь. Дети останутся без матери. Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы проект состоялся, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я не для того разводилась, не для того строила бренд, не для того воевала с инвесторами, чтобы всё рухнуло из-за того, что я не досидела пару ночей.

— А если ты рухнешь? — спросил он. — Если твоё сердце не выдержит? Если ты окажешься в больнице? Что тогда?

— Тогда ты возьмёшь на себя всё, — ответила я. — Ты — критик. Ты умеешь работать под давлением.

— Я не умею работать без тебя, — сказал он тихо. — Ты — не сотрудник. Ты —... — он запнулся.

— Кто? — спросила я.

— Ты знаешь кто, — ответил он. — Не заставляй меня говорить это вслух. Я ещё не привык.

— А я привыкла, — сказала я. — Я привыкла к тому, что ты — рядом. Что ты — опора. Что ты — тот, на кого можно положиться. Но это не значит, что я могу перестать быть сильной. Я не умею быть слабой. Я разучилась.

— Научись, — сказал он. — Ради меня. Ради детей. Ради себя.

— Не сейчас, — ответила я. — Сейчас — работа. Потом — будем разбираться с моими тараканами.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент дверь открылась, и вошла секретарша с важным видом.

— Там Элеонора Павловна на связи, — сказала она. — Говорит, что хочет обсудить «критический вопрос».

— Какой ещё критический? — спросил Гордеев.

— Не уточнила, — ответила секретарша. — Но голос у неё был недовольный.

Мы переглянулись.

— Соединяй, — сказала я.

Через минуту голос Элеоноры Павловны разнёсся по конференц-залу через громкую связь.

— Громова, — сказала она без приветствия. — У меня проблемы. Большие.

— Какие? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Ваш бывший муж, — ответила она. — Он только что дал интервью. Заявил, что коллекция «Свободы» — это плагиат его идей. Что вы украли у него эскизы, когда жили вместе. Что он подаст в суд на вас и на меня как на инвестора за использование интеллектуальной собственности.

У меня пересохло во рту.

— Это ложь, — сказала я. — У нас есть доказательства. Видео, эскизы, свидетели.

— Доказательства — это хорошо, — сказала она. — Но суд — это время. Деньги. Репутация. Пока вы будете доказывать, что вы правы, мои бутики потеряют прибыль. Я не готова рисковать.

— Вы хотите выйти из проекта? — спросила я.

— Я хочу, чтобы вы решили эту проблему, — ответила она. — Быстро. Тишина. Никаких скандалов. Если через неделю в прессе будет хоть одно упоминание о плагиате — я выхожу. И забираю деньги. Все.

— Поняла, — сказала я. — Я решу.

— Решайте, — сказала она и отключилась.

Я сидела, сжимая край стола, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, липкая, тошнотворная волна.

Паника.

— Снежана, — Гордеев подошёл, положил руку мне на плечо. — Мы справимся.

— Как? — спросила я, поднимая на него глаза. — Как мы справимся, если он будет делать это снова и снова? Каждый раз, когда у нас всё налаживается, он приходит и всё рушит?

— Потому что он — слабак, — сказал Гордеев. — А слабаки не умеют проигрывать. Они не умеют признавать поражение. Они будут биться до конца, даже если это разрушит их самих.

— И что нам делать? — спросила я. — Молчать? Оправдываться? Судиться?

— Действовать, — ответил он. — Не реагировать, а действовать. Он хочет войны — он её получит. Но на наших условиях. Не на его.

— Каких?

— Мы публикуем все доказательства. Все. Не одно видео, а всё, что у нас есть. Эскизы, даты, фото, видео, свидетельские показания. Мы выкладываем это в открытый доступ и говорим: «Вот правда. Решайте сами».

— А если ему поверят? — спросила я. — Если люди решат, что я — воровка?

— Тогда мы будем судиться, — ответил он. — И выиграем. Потому что правда на нашей стороне.