Я назвала его «Пропасть».

Чёрное. Облегающее. С разрезом от бедра до щиколотки — не вульгарным, а дерзким. С открытой спиной — не для того, чтобы соблазнять, а для того, чтобы показать шрамы. Потому что шрамы — это не стыдно. Это — карта. Карта того, через что ты прошёл.

Я рисовала, и время летело. В кабинет заглядывал Артём (принёс обновлённый список инвесторов, посмотрел на эскизы, присвистнул), Лена (сказала, что Гордеев «разнёс Соболева в пух и прах, тот обещал перезвонить, но, кажется, плакал»), Костя (принёс образцы новой фурнитуры, посмотрел на эскиз «Пропасти» и буркнул: «С ума сошла. Это невозможно сшить»).

— Почему? — спросила я, не отрываясь от планшета.

— Потому что ткань не ляжет так, как ты хочешь, — ответил он. — Слишком сложный крой.

— А если я изменю раскрой? — спросила я, поднимая голову.

— А если ты не будешь умничать? — парировал он.

— А если я всё-таки буду? — усмехнулась я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом хмыкнул.

— Ладно, — сказал он. — Попробуем. Но если не получится — я скажу «я же говорил». И ты будешь это слушать до конца своих дней.

— Договорились, — кивнула я.

Он вышел. Я осталась одна.

Сидела, смотрела на эскиз «Пропасти», и думала о том, что сказал Гордеев. «Сердце у вас бьётся. Не дайте ему остановиться».

Я положила руку на грудь. Сердце колотилось — ровно, сильно, уверенно.

— Не остановлю, — прошептала я. — Обещаю.

В дверь постучали. Я не успела сказать «войдите», как дверь открылась.

На пороге стояла Тая. В школьной форме, с рюкзаком за спиной, с каким-то странным выражением лица.

— Мам, — сказала она. — Ты можешь сейчас говорить? Это важно.

— Что случилось? — я встала, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Макар? Бабушка? Папа?

— Папа, — сказала она. — Он… он пришёл в школу. На урок. К нам. Сказал, что хочет «поговорить с классом о карьере в модной индустрии».

У меня похолодело внутри.

— Что? — переспросила я. — Он… он пришёл в твою школу?

— Да, — кивнула Тая. — И он… он показывал твои старые эскизы. Те, которые ты рисовала, когда была беременна мной. Он сказал, что это «пример того, как из простого дизайнера можно вырасти до владельца модного дома». Он не сказал, что это ты рисовала. Он сказал «один мой знакомый дизайнер».

Я села обратно на стул. Ноги не держали.

— Он… он украл мои эскизы? — спросила я тихо.

— Не знаю, — ответила Тая. — Но он их показывал. И все думали, что это его. Или его «знакомого». — Она подошла ко мне, взяла за руку. — Мам, ты в порядке?

— Нет, — честно ответила я. — Но я буду.

Я взяла телефон. Набрала номер Гордеева.

— Громова, — ответил он. — Я занят.

— А я занята ещё больше, — сказала я. — Мой бывший муж только что украл мои эскизы и выдал их за свои. В школе. Где учится моя дочь.

Тишина в трубке.

— Я понял, — сказал он. — Сейчас буду.

Он положил трубку. Я сидела, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как внутри закипает та самая злость — холодная, белая, опасная.

— Тая, — сказала я. — Ты можешь описать, какие именно эскизы он показывал?

Она кивнула, достала телефон.

— Я сфотографировала, — сказала она. — Тайком. Подумала, что тебе пригодится.

Я посмотрела на экран. Там были мои эскизы. Те самые, которые я рисовала десять лет назад, когда была беременна Таей, когда жила в крошечной однушке, когда не знала, как прокормить ребёнка, если Андрей уйдёт.

Он украл их. Все. И теперь выдавал за свои.

— Спасибо, — сказала я. — Ты — моя спасительница.

— Я знаю, — ответила она, и в её голосе не было хвастовства. Была горечь. — Мам, что ты будешь делать?

Я посмотрела на эскиз «Пропасти» на экране. Потом на фотографии своих старых работ.

— Я буду воевать, — сказала я. — По-настоящему. Не за деньги. Не за бренд. За правду.

В дверь постучали. Вошёл Гордеев.

— Показывайте, — сказал он.

Я протянула ему телефон. Он посмотрел на эскизы, потом на меня.

— Это ваши? — спросил он.

— Мои, — ответила я. — Десятилетней давности. Я могу доказать. Есть фотографии, видео, свидетели.

Он кивнул, вернул телефон.

— Тогда у нас есть два варианта, — сказал он. — Первый: подать в суд. Второй: опубликовать всё в интернете и пусть люди сами решают, кто прав.

— А третий? — спросила я.

— Третий — сделать и то, и другое, — ответил он. — Но это рискованно. Он может подать встречный иск о клевете.

— Пусть подаёт, — сказала я. — Я не боюсь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я знаю, — сказал он. — Вы уже ничего не боитесь. — Он перевёл взгляд на Таю. — А вы, Таисия, очень смелая девочка. Ваша мама может вами гордиться.

— Она и так гордится, — ответила Тая. — Но спасибо.

Он усмехнулся.

— Ладно, — сказал он. — Работаем. Громова, собирайте доказательства. Таисия, напишите всё, что помните про сегодняшний урок. А я… — он посмотрел на телефон, — я позвоню своему адвокату.

Он вышел. Тая посмотрела на меня.

— Мам, — сказала она. — А ты… ты правда не боишься?

— Боюсь, — честно ответила я. — Но я боюсь не его. Я боюсь проиграть. Себе. Вам. Всем, кто в меня верит.

— Не проиграешь, — сказала Тая. — Ты — Громова. А Громовы не проигрывают.

Она обняла меня. Крепко-крепко.

Я закрыла глаза и почувствовала, как внутри разгорается огонь. Не тот, который сжигает. А тот, который освещает путь.

Война только начиналась. Но теперь я знала: я не одна.

У меня была команда. Была дочь, которая смелее меня. Был мужчина, который верил в меня больше, чем я сама. И была я — Снежана Громова. Волчица. Которая только что вышла на охоту.

И она была голодна.

Адвокат Гордеева оказался женщиной.

Это было первым шоком. Вторым — её кабинет. Не в башне из стекла и бетона, а в старом московском особнячке с лепниной на потолках и скрипучим паркетом. Третьим — она сама. Лет сорок пять, короткая стрижка с сединой на висках, острые скулы, тёмные глаза без намёка на улыбку. Идеально сидящий брючный костюм цвета мокрого асфальта. На шее — тонкая платиновая цепочка с кулоном в виде… волчицы.

Я заметила это, когда мы уже час сидели в её кабинете, разбирая мои старые эскизы, фотографии, видео, переписки. Она задавала вопросы — быстрые, точные, как выстрелы. Я отвечала — сначала тихо, потом громче, потом с такой злостью, что сама себя пугалась.

— Значит, вы утверждаете, — сказала она, поднимая на меня глаза, — что все эти эскизы, которые сегодня показывал ваш бывший муж в школе, были созданы вами в период с 2014 по 2016 год?

— Утверждаю, — ответила я. — И могу доказать. Вот, — я достала из сумки старую папку, потрёпанную, с выцветшими надписями, — мои институтские работы. Вот дата, вот подпись преподавателя. А вот, — я достала телефон, — видео, где Андрей примеряет платье, сшитое по одному из этих эскизов. Десять лет назад. Он тогда сказал: «Если ты это кому-то покажешь, я тебя убью. Это слишком хорошо. Это только наше».

Адвокат — её звали Вера Сергеевна — взяла телефон, внимательно посмотрела видео.

— Это можно использовать, — сказала она. — Но осторожно. Он может заявить, что видео смонтировано.

— У меня есть оригинал, — сказала я. — На флешке. В трёх экземплярах. Один — у меня, второй — у моей подруги, третий — в банковской ячейке. Я не дура, Вера Сергеевна. Я десять лет жила с человеком, который крал мои идеи. Я готовилась к этому дню.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась. Впервые за весь разговор. Улыбка у неё была кривая, но тёплая.

— Знаете, Снежана, — сказала она. — Я работаю с семейными разводами двадцать лет. Я видела сотни женщин, которых мужья оставляли без копейки, без жилья, без работы. И только единицы из них приходили ко мне с доказательствами. Вы — первая, кто пришёл с папкой эскизов, видео и банковской ячейкой. — Она откинулась на спинку стула. — Это впечатляет.