На экране была таблица.

Я думала, что после вчерашнего меня уже ничем не удивить. Я думала, что самое страшное — это выйти на сцену перед инвесторами, которые смотрят на тебя как на цирковую собачку. Я думала, что самое унизительное — это объяснять журналистам, почему твой бывший муж ворует твои эскизы.

Я ошибалась.

Самое страшное — это таблица. С цифрами. Красными.

— Это наш бюджет, — сказал Гордеев, водя пальцем по экрану. — Точнее, то, что от него осталось после вчерашнего.

Я смотрела на цифры и не верила своим глазам.

— Это… это невозможно, — выдохнула я. — Мы же вчера получили предварительные соглашения от трёх инвесторов. Артём говорил…

— Артём говорил то, что ему сказали инвесторы до того, как прочитали утреннюю сводку новостей, — перебил Гордеев. — А утренняя сводка новостей гласит: «Скандал вокруг «Свободы»: плагиат или вдохновение?», «Громова против Соболева: война брендов или личная месть?» и самый вкусный заголовок — «Инсайд: Nord Capital отозвал предложение после проверки репутации креативного директора».

У меня пересохло во рту.

— Но мы же не брали у них деньги, — сказала я. — Мы отказались.

— Неважно, — отрезал он. — Важно то, что они публично заявили: «Мы передумали, потому что не уверены в надёжности проекта». Это — как клеймо. Другие инвесторы теперь будут думать: «А что знает Nord Capital, чего не знаем мы?».

— Но это нечестно! — я вскочила со стула. — Мы сделали всё правильно! Мы отказались от их условий! Мы показали коллекцию! Все были в восторге!

— Все были в восторге от платьев, — спокойно сказал Гордеев. — А деньги дают не за платья. Деньги дают за уверенность в том, что платья продадутся. И вот здесь, — он постучал пальцем по столу, — у нас проблема. Потому что уверенность — это про репутацию. А репутация сейчас — под ударом.

Я стояла посреди его кабинета, сжимая в руках остывший капучино, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, липкая, тошнотворная волна.

Паника.

Не та, бодрая, мобилизующая, которая была вчера на сцене. А другая — глубокая, корневая, которая шептала: «Ты не справишься. Ты всегда всё портишь. Ты — самозванка. Твоё место — дома, на кухне, в серой футболке, подальше от взрослых дяденек с деньгами».

— Сядьте, — сказал Гордеев.

Я не села.

— Сядьте, Громова, — повторил он. — Ваши ноги сейчас не держат вас лучше, чем вчера. Я вижу.

Я села. Потому что он был прав — колени тряслись.

— Я… я не знала, — сказала я, глядя в свои руки. — Я думала… после вчерашнего всё будет проще.

— Никогда не будет проще, — сказал он. — Каждый раз, когда вы будете подниматься на ступеньку выше, кто-то будет пытаться скинуть вас вниз. Это не потому, что вы плохая. Это потому, что вы — новая. А новым всегда приходится доказывать в десять раз больше.

— И как мне это доказать? — спросила я, поднимая на него глаза. — У меня нет денег. Нет связей. Нет… нет мужа-олигарха, который бы за меня заступился.

— У вас есть я, — сказал он. — Этого недостаточно?

Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый, как камень.

— Вы — мой начальник, — ответила я. — Не муж. Не отец. Не… — я запнулась, — не спасатель.

— А вы и не нуждаетесь в спасателе, — сказал он. — Вы нуждаетесь в человеке, который скажет: «Это дерьмо, но мы его переживём». — Он откинулся на спинку стула. — Итак, план такой. У нас есть три недели, чтобы найти новых инвесторов. Не тех, кто даст деньги на всё сразу, а тех, кто даст на первый этап производства. Достаточно, чтобы сшить первую партию и запустить продажи.

— Три недели — это очень мало, — сказала я.

— Это дохрена, — возразил он. — Если работать правильно. — Он повернул ко мне экран. — Вот список людей, которые не читают утренние новости. Точнее, читают, но им плевать. Потому что они — либо старые друзья, либо новые враги моего бывшего работодателя. У каждого — своя выгода. Наша задача — сделать так, чтобы их выгода совпала с нашей.

Я смотрела на список. Имена, фамилии, компании. Ни одного знакомого.

— Вы думаете, они согласятся? — спросила я.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но если мы не попробуем — точно нет. — Он встал, подошёл к окну. — Громова, я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Вчера вы выиграли битву. Но война только начинается. И в этой войне не будет красивых выходов на подиум и оваций. В этой войне будут ночи без сна, отказы, унижения, сплетни, предательства. И если вы сейчас сломаетесь — вы проиграете. Не мне, не Андрею, не инвесторам. Себе.

Я сидела, сжимая пальцами подлокотники стула, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не страх — страх уже прошёл. Злость. Холодная, белая, как та сталь в его глазах.

— Вы думаете, я не знаю, что такое война? — спросила я тихо. — Вы думаете, десять лет в браке с человеком, который называл мои мечты «баловством» — это не война? Вы думаете, рожать детей, зная, что муж в это время в Париже с очередной моделью — это не война? Вы думаете, просыпаться каждое утро и чувствовать себя мебелью — это не война?

Я встала. Подошла к нему. Встала так близко, что чувствовала тепло его тела.

— Я прошла эту войну, Гордеев, — сказала я, глядя ему в глаза. — Я выжила. И я не для того выжила, чтобы сломаться из-за каких-то цифр в таблице. — Я взяла его за руку — его тёплую, шершавую руку — и положила себе на грудь, туда, где колотилось сердце. — Чувствуете? Оно бьётся. Оно не остановилось. Оно не остановится.

Он смотрел на меня. В его глазах — что-то тёмное, глубокое, опасное. Пальцы дрогнули на моей груди.

— Громова, — сказал он хрипло. — Вы играете с огнём.

— Я не играю, — ответила я. — Я просто… перестала бояться. Себя. Вас. Этого. — Я убрала его руку, но не отпустила пальцы. — Я не знаю, что между нами происходит. Я не знаю, куда это ведёт. Но я знаю одно: я устала убегать. От чувств. От страха. От жизни. — Я посмотрела ему в глаза. — Я здесь. В этой комнате. С вами. Потому что я выбрала быть здесь. Не потому, что должна. А потому, что хочу.

Он молчал. Долго. Так долго, что я уже начала жалеть о своей смелости.

Потом он сделал шаг ко мне. Ещё один. И ещё. И вот мы стоим так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах.

— Вы… — начал он, но не закончил.

В дверь постучали.

— Кирилл, — голос Лены. — Там Соболев на связи. Говорит, что хочет обсудить «условия перемирия». Я сказала, что ты занят, но он настаивает.

Гордеев замер. Я видела, как он борется с собой — между тем, что хочет сделать (поцеловать меня, прижать к стене, забыть про всё), и тем, что должен (работать, воевать, защищать).

Он выбрал второе.

— Иди, — сказал он, отступая на шаг. — Я разберусь с ним. А вы… — он посмотрел на меня, — идите к себе. Работайте. Рисуйте. Не думайте ни о чём. Просто делайте.

— А вы? — спросила я.

— А я позвоню этому козлу и скажу всё, что о нём думаю, — усмехнулся он. — В профессиональных выражениях. Без мата. Почти.

Я кивнула, развернулась и пошла к выходу.

— Громова, — окликнул он.

Я обернулась.

— Сердце у вас бьётся, — сказал он. — Я запомнил. — Он едва заметно улыбнулся. — Не дайте ему остановиться.

Я вышла в коридор. Лена смотрела на меня с любопытством.

— У тебя лицо красное, — сказала она. — И дышишь ты как после марафона. Что вы там делали? Разгоняли бюджет?

— Разгоняли, — ответила я. — Очень агрессивно.

Она хмыкнула, но ничего не сказала.

Я пошла к себе в кабинет. Сорок четыре ступеньки — на этот раз я их не считала. В голове гудело, сердце колотилось, и где-то глубоко внутри разгорался огонь.

Не тот, который сжигает. А тот, который освещает путь.

Я села за стол, открыла ноутбук. Пальцы забегали по клавиатуре. Эскизы. Новые. Те, о которых я боялась даже думать. Те, которые прятала в самых дальних уголках своего воображения.

Платье для женщины, которая танцует на руинах своей прошлой жизни — я уже нарисовала его, назвала «Феникс».

Теперь я рисовала другое. Для женщины, которая стоит на краю пропасти и смотрит вниз. Не потому, что хочет прыгнуть. А потому, что хочет увидеть, как далеко она может упасть — и как высоко взлететь.