— Вы жестоки, — сказала я.

— Я реалист, — ответил он. — В индустрии моды жестокость и реализм — синонимы.

Он встал, подошёл к окну. Встал ко мне спиной.

— У вас есть три месяца, чтобы создать первую капсульную коллекцию. Десять образов. Весна-лето. Бюджет — вот. — Он кивнул на планшет. — Всё расписано. Ткани, фурнитура, производство. Если вы вложитесь в бюджет и в срок — получите второй транш. Если нет — проект закрывается.

— А если я сделаю больше? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает азарт. — Если я сделаю пятнадцать образов? Или двадцать?

— Тогда вы получите премию. — Он повернулся ко мне. — Но сначала сделайте хотя бы десять. И докажите, что вы — не просто домохозяйка с красной помадой.

Он посмотрел на мои губы. Взгляд задержался на секунду дольше, чем нужно. Я почувствовала, как щёки заливает румянец.

— Что-то не так с моей помадой? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Всё так, — ответил он, отводя взгляд. — Она вам идёт. Но на собеседовании вы были бледнее. Перемена к лучшему.

Я не знала, что ответить. Комплимент от Гордеева — это как снег в Сахаре. Возможно, но маловероятно.

Он вернулся к столу, взял планшет и направился к выходу.

— В понедельник в 10:00 общая летучка. Представите команде своё видение. — Он остановился в дверях. — И... не подведите. Я рискнул своей репутацией, наняв вас. Если вы провалитесь — я не прощу. Ни вас, ни себя.

Он вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна.

Сидела за столом, смотрела на планшет с бюджетом, на ноутбук, на манекены в углу. И чувствовала, как внутри поднимается волна. Не страха. Не сомнений. Азарта. Желания доказать. Всем. Ему. Себе.

— Три месяца, — сказала я вслух. — Десять образов. Весна-лето. — Я усмехнулась. — Да я за месяц сделаю двадцать. Просто чтобы этот циник подавился своим кофе.

Я открыла ноутбук, запустила программу для эскизов. Пальцы забегали по клавиатуре, на экране начали появляться линии — тонкие, изящные, живые. Я рисовала, не думая, не анализируя, просто выпуская наружу то, что копилось десять лет.

Первая модель — платье-футляр из шёлка, цвета заката. Вторая — костюм из мягкого кашемира, облегающий, но не вульгарный. Третья — блуза с асимметричным кроем, которая открывает плечо, но не больше, чем нужно.

Я рисовала, и время летело незаметно. В кабинет заглядывали Артём (принёс кофе, посмотрел на эскизы, присвистнул и ушёл), Лена (сказала, что у неё есть контакты нескольких топ-моделей, которые «умирают от желания поработать с новым брендом») и Костя (старый, ворчливый, с вечно нахмуренными бровями, посмотрел на эскизы и буркнул: «Ну, хоть не уродство. Посмотрим, что из этого выйдет»).

К обеду я нарисовала семь эскизов. Семь. За три часа. Я не рисовала так с института.

Я откинулась на спинку стула, посмотрела на экран. Семь образов. Семь кусочков моей души, которые я вытащила наружу.

— Неплохо, — раздался голос от двери.

Я подпрыгнула. Гордеев стоял на пороге, прислонившись к косяку, и смотрел на экран.

— Вы всегда так бесшумно входите? — спросила я, прижимая руку к груди. Сердце колотилось, как бешеное.

— Всегда, — ответил он. — Это моя суперсила. — Он вошёл, подошёл к столу. Посмотрел на эскизы. — Можно?

— Да, конечно.

Он взял мышку, пролистал эскизы. Молча. Долго. Я смотрела на его лицо, пытаясь угадать реакцию. Но оно было непроницаемым, как стена.

— Это... интересно, — сказал он наконец. — Неожиданно. Свежо.

— Это всё, что вы можете сказать? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — «Интересно»? «Свежо»? Я ожидала большего от главного критика страны.

Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то — удивление? веселье?

— Вы хотите, чтобы я вас хвалил? — спросил он.

— Я хочу, чтобы вы были честны, — ответила я. — Если это дерьмо — скажите. Если это гениально — тоже скажите. Но не отделывайтесь дежурными фразами.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Будем честны. Это не гениально. Но это чертовски близко. — Он указал на экран. — Вот это платье — слишком просто. Добавьте драпировку. Вот этот костюм — слишком скучный. Смените ткань на что-то более фактурное. А вот эта блуза... — он задержал палец на экране, — эта блуза — готовая вещь. Её можно шить прямо сейчас. Я куплю её для своей жены.

Я замерла. Для своей жены? Он женат? Я не знала. И почему-то эта новость кольнула.

— У вас есть жена? — спросила я, и тут же пожалела. Это было не моё дело.

— Была, — коротко ответил он. — Теперь есть только работа.

Он отодвинулся от стола, посмотрел на часы.

— Время обеда. Идите поешьте. Вы выглядите так, будто не ели неделю.

— Я не голодна, — сказала я, хотя живот предательски заурчал.

— Это приказ, — сказал он. — Голодный дизайнер — плохой дизайнер. Я не могу позволить себе такую роскошь — плохого дизайнера.

Он вышел. Я осталась сидеть, смотря на закрытую дверь.

Он был женат. Был. Теперь — работа. Как и я. Два одиночества, которые встретились в одной клетке. Волк и волчица.

Я усмехнулась, выключила ноутбук и пошла в столовую. Есть. Потому что он прав — голодный дизайнер плохой дизайнер.

Но по пути я думала не о еде. Я думала о его взгляде, когда он смотрел на мои эскизы. О том, как его палец задержался на экране. О том, как он сказал: «Я куплю это для своей жены».

Бывшей жены.

Я тряхнула головой, прогоняя мысли. Не смей, Кононова. Ты только что вылезла из одной клетки. Не лезь в другую.

Но сердце, как назло, не слушалось.

В 9:55 я уже сидела в конференц-зале. Пришла заранее, чтобы подготовиться, разложить эскизы, проверить презентацию. Я хотела произвести впечатление. Не на Гордеева — на него уже не произвести впечатление, он видел всё, его ничем не удивить. На команду. На этих трёх людей, которые смотрели на меня как на самозванку, которая отняла у кого-то более достойного место.

Конференц-зал был огромным — стеклянные стены, длинный стол из светлого дерева, стулья с кожаными сиденьями. На стене — монитор во всю стену, на котором сейчас была заставка с логотипом журнала. Пахло кофе, дорогим парфюмом и… страхом. Чьим-то чужим страхом. Или моим — я уже не разбирала.

Я разложила эскизы на столе. Семь штук — те, что нарисовала вчера, и ещё три, которые доделала сегодня утром, пока дети завтракали. Десять образов. Ровно столько, сколько требовал Гордеев. Но я хотела показать не просто десять платьев и костюмов. Я хотела показать историю. Мою историю. Историю женщины, которая прошла через ад и вернулась оттуда с красной помадой на губах.

Ровно в 10:00 дверь открылась, и команда вошла.

Первым зашёл Артём. Маркетолог. Около тридцати пяти, высокий, подтянутый, с лёгкой небритостью и глазами человека, который всё просчитывает на три шага вперёд. На нём был серый пиджак, белая рубашка без галстука, дорогие часы на запястье. Он окинул взглядом стол, эскизы, меня.

— Снежана, — кивнул он, усаживаясь напротив. Без «здравствуйте», без «доброе утро». Просто имя. Как будто мы уже год знакомы.

— Артём, — ответила я таким же тоном. Игра в гляделки началась.

За ним вошла Лена. Пиарщица. Блондинка с короткой стрижкой, серьгами-кольцами до плеч и взглядом, который говорил: «Я знаю о тебе всё. И большая часть этого мне не нравится». На ней было платье-футляр цвета фуксии — яркое, вызывающее, дорогое. Она села напротив меня, положила на стол айпад и сцепила пальцы в замок.

— Приятно познакомиться, — сказала она, и в её голосе не было ни капли приятности. — Надеюсь, вы оправдаете ожидания Гордеева. Он на вас поставил. Очень рискованно.

— Я привыкла к риску, — ответила я, выдерживая её взгляд. — Десять лет брака с человеком, который меня не ценил — это был риск. Выжила.

Лена поджала губы, но промолчала.