Андрей замер. Я видела, как он колеблется — ударить или уйти. Потом он посмотрел на меня. В его глазах — ненависть.

— Ты ещё пожалеешь, Снежана, — сказал он тихо. — Ты ещё вернёшься. Ко мне. На коленях. Будешь умолять, чтобы я взял тебя обратно. — Он перевёл взгляд на Гордеева. — И ты, Гордеев, пожалеешь. Я уничтожу тебя. Твой журнал. Твою репутацию. Твою карьеру. Ты станешь никем.

— Я уже никто, — ответил Гордеев. — И мне это нравится.

Андрей развернулся и ушёл. Его шаги гулко стучали по коридору, пока не затихли в лифте.

Тишина.

Я стояла, прислонившись к стене, и чувствовала, как дрожат колени. Слёзы текли по щекам — я не могла их остановить.

— Кононова, — сказал Гордеев, подходя ко мне. — Идите в кабинет.

Я кивнула, развернулась и пошла. Ноги не слушались, я спотыкалась, чуть не упала. Он поддержал меня за локоть. Рука у него была тёплой.

В кабинете я села на стул, уронила голову на руки. Плечи тряслись. Я ненавидела себя за эти слёзы. За слабость. За то, что он снова смог меня задеть.

— Пейте, — сказал Гордеев, ставя передо мной чашку с чаем. — Сбор. Успокаивает.

— Откуда вы знаете, что я люблю травяные чаи? — спросила я, поднимая голову.

— Нина рассказала, — ответил он, садясь напротив. — Она сказала, что вы пьёте такой чай, когда нервничаете.

— Нина слишком много говорит, — пробормотала я, беря чашку. Чай был горячим, сладким — с мёдом.

— Она волнуется за вас, — сказал Гордеев. — Мы все волнуемся. Вы — наша надежда. Если вы сломаетесь — мы все сломаемся.

— Я не сломаюсь, — сказала я твёрдо. — Я уже сломалась. Десять лет назад. Теперь я только собираю осколки.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Знаете, — сказал он. — Я думал, что женщины в вашей ситуации — либо плачут, либо пьют, либо ищут нового мужчину. А вы... вы работаете. Вы рисуете. Вы создаёте. — Он усмехнулся. — Это восхищает.

— Не восхищайтесь раньше времени, — ответила я, вытирая слёзы. — Я ещё могу разочаровать.

— Не разочаруете, — сказал он. — Я в вас верю.

Я подняла на него глаза. В его взгляде не было жалости. Было что-то другое — твёрдое, надёжное, как скала.

— Спасибо, — сказала я. — За защиту. За то, что вступились.

— Не за что, — ответил он. — Я не люблю, когда в моём доме обижают моих сотрудников. — Он встал. — Отдыхайте. Через час жду вас на летучке. Нужно обсудить название бренда и логотип.

Он вышел. Я осталась одна.

Сидела, пила чай, смотрела в окно. За стеклом — Москва, серая, холодная, равнодушная. Но где-то там, за облаками, светило солнце. Я его не видела, но знала, что оно есть.

— Ты не сломаешь меня, Андрей, — прошептала я. — Ты уже сломал. А теперь я собираю себя заново. И буду сильнее. В сто раз сильнее. — Я допила чай и поставила чашку на стол. — И ты ещё увидишь, как я взлечу. И подавишься своей злостью.

Я взяла планшет, открыла эскизы. Тринадцать образов. Тринадцать шагов к свободе.

Я начала рисовать четырнадцатый.

Летучка закончилась в семь вечера.

Артём ушёл первым — сказал, что у него свидание, и попросил больше не звонить ему до утра. Лена ушла следом, пообещав завтра принести список инфлюенсеров, которые «точно захотят носить ваши вещи, Снежана, вы только не облажайтесь». Костя, как всегда, пробурчал что-то про ткани и скрылся в своей лаборатории.

Я осталась одна в конференц-зале. Сидела, смотрела на пустые стулья, на разбросанные бумаги, на остывший кофе в чашках. Голова гудела — столько информации за один день, столько имён, цифр, планов. Но внутри — странное, пьянящее чувство. Я делаю это. Я реально это делаю.

— Вы всё ещё здесь?

Я подняла голову. Гордеев стоял в дверях. Чёрный свитер, джинсы, лёгкая небритость. В руках — две чашки кофе.

— А вы? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Я здесь живу, — напомнил он, входя. — Вы же знаете.

Он поставил одну чашку передо мной, вторую взял себе. Сел напротив — не во главе стола, как на летучке, а рядом. Близко. Так близко, что я чувствовала запах его парфюма — терпкий, с нотками кожи и апельсина.

— Поговорим? — спросил он.

— О чём? — спросила я, беря чашку. Кофе был горячим, крепким, с молоком — именно таким, как я люблю. Откуда он знает? Снова Лена?

— О том, что случилось сегодня, — сказал он. — С вашим бывшим мужем.

— Не хочу, — ответила я, отворачиваясь. — Не хочу говорить о нём.

— А я не о нём, — сказал он. — Я о вас. О том, что вы чувствовали, когда он кричал. О том, что вы чувствуете сейчас.

Я молчала. Потому что не знала, что ответить. Слишком много чувств — боль, злость, унижение, страх. И стыд. Огромный, липкий стыд за то, что я позволила ему так со мной разговаривать. При всех. При Гордееве.

— Я чувствовала себя ничтожеством, — сказала наконец, смотря в чашку. — Как будто все эти годы не работала, не создавала, не была дизайнером. Как будто была просто... его женой. Функцией. Мебелью.

— Вы не мебель, — сказал Гордеев. — Вы — волчица. Помните?

— Волчицы не плачут, — ответила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Плачут, — сказал он. — Просто не при посторонних.

Он замолчал. Я молчала. Тишина в конференц-зале была плотной, почти осязаемой. Я слышала его дыхание, чувствовала тепло его тела, видела, как его пальцы сжимают чашку.

— Расскажите о себе, — попросила я, чтобы убрать тишину. — О том, почему вы такой... колючий.

Он усмехнулся.

— Колючий? Это мягко сказано. Обычно меня называют «мудаком», «монстром» и «человеком без сердца».

— А вы без сердца? — спросила я, глядя ему в глаза.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах — что-то тёплое, что я видела впервые.

— Был, — сказал он. — Лет десять. Пока не встретил вас.

У меня перехватило дыхание.

— Что вы сказали? — переспросила я, не веря своим ушам.

— Вы слышали, — ответил он. — Я стал человеком без сердца после развода. Бывшая жена... она забрала не только деньги и квартиру. Она забрала мою способность чувствовать. Я стал машиной. Работа, отчёты, критика. Никаких эмоций, никаких связей, никаких женщин. — Он отпил кофе. — А потом пришли вы. В своих дурацких туфлях. С красной помадой. С этой своей историей про «женщину, которая выжила». И вдруг я понял, что внутри что-то шевелится. Что-то, что я считал мёртвым.

— И что это? — спросила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Не знаю, — ответил он. — Может, интерес. Может, уважение. Может... — он замолчал.

— Может? — переспросила я.

— Может, что-то большее, — сказал он, не глядя на меня. — Но я боюсь это называть. Потому что если назову — придётся что-то делать. А я не умею делать. Я умею только работать.

— Я тоже не умею, — призналась я. — Десять лет я была женой. Матерью. Домохозяйкой. Я забыла, как быть женщиной. Как флиртовать, как влюбляться, как... как чувствовать.

— Мы два сапога пара, — усмехнулся он. — Два одиночества, которые разучились чувствовать.

— Но помнят, как это делается? — спросила я, цитируя кого-то — себя или его, не важно.

— Возможно, — ответил он.

Он поднял на меня глаза. Серые, глубокие, как московское небо перед грозой. Я смотрела в них и тонула.

— Гордеев, — сказала я. — Что мы делаем?

— Не знаю, — ответил он. — Нарушаем правила. Рискуем. Играем с огнём.

— Это опасно, — сказала я.

— Очень, — согласился он.

— Нам нужно остановиться, — сказала я, но не пошевелилась.

— Нужно, — кивнул он, но не отодвинулся.

Мы сидели, глядя друг на друга, и между нами пробегали искры. Те самые, которые могут разжечь пожар. Или уничтожить всё.

— Громова, — сказал он, и его голос стал хриплым. — Я хочу вас поцеловать.

У меня перехватило дыхание.

— Это безумие, — прошептала я.

— Знаю, — ответил он. — Но я не могу думать о работе, когда вы рядом. Я не могу спать по ночам, потому что вижу ваши эскизы. Я не могу есть, потому что чувствую запах ваших духов в коридоре. Вы... вы свели меня с ума, Громова.