— Тая, — я села рядом, обняла её. — Любовь — это сложно. Твой папа любит тебя. По-своему. Плохо. Криво. Но любит. Просто он сломанный. Как старая машина, которая не может ехать прямо.

— А ты? — спросила она. — Ты любишь его?

— Нет, — сказала я. — Но я не хочу, чтобы ты страдала из-за этого. Он — твой отец. Ты имеешь право любить его. И злиться на него. И не знать, что чувствовать. Всё это — нормально.

— А если я не хочу его любить? — спросила она. — Если я хочу его забыть? Как ты?

— Я не забыла, — ответила я. — Я просто перестала ждать. Это разные вещи. Забыть нельзя. А перестать ждать — можно. И нужно. Иначе будешь стоять на месте, смотреть в одну точку, а жизнь пройдёт мимо.

Она посмотрела на меня.

— Ты поэтому ушла? — спросила она. — Потому что устала ждать?

— Да, — сказала я. — Я устала ждать, когда он станет другим. И решила стать другой сама.

— И получилось? — спросила она.

— Получилось, — ответила я. — Не сразу. Не легко. Но получилось.

Она кивнула, уткнулась носом мне в плечо.

— Я тоже хочу стать другой, — прошептала она. — Сильной. Как ты.

— Ты уже сильная, — сказала я. — Ты — моя дочь. А Громовы не сдаются. Помнишь?

— Помню, — сказала она. — Мам, а дядя Кирилл… он… он хороший?

— Хороший, — ответила я. — Сложный. Но хороший.

— Ты его любишь? — спросила она.

Я подумала. Не о том, что сказать, а о том, как сказать правду. Без прикрас. Без защиты.

— Люблю, — сказала я. — И боюсь. Одновременно. Потому что он — не подарок. Он — человек. Со своими тараканами, страхами, травмами. Но я готова рискнуть. Потому что он — риск, на который я иду осознанно. Не как с твоим отцом — с закрытыми глазами и глупой надеждой. А с открытыми. Понимая, что может не получиться. Но всё равно иду.

— А если не получится? — спросила Тая. — Если он сделает тебе больно?

— Тогда я соберу себя заново, — ответила я. — Я уже умею. Научусь и ещё лучше.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты крутая, мам, — сказала она. — Самая крутая.

— Я знаю, — улыбнулась я. — А теперь — идём есть. Макар уже, наверное, съел весь холодильник.

— Он съел, — кивнула Тая. — Я видела.

Мы вышли на кухню. Макар сидел за столом, с набитым ртом, и жевал бутерброд.

— Мама, — сказал он, — а дядя Кирилл придёт к нам сегодня?

— Нет, — ответила я. — Сегодня мы только свои.

— А завтра? — спросил он.

— Завтра — посмотрим, — сказала я.

— Я хочу, чтобы он пришёл, — сказал Макар. — Он обещал научить меня фехтовать по-настоящему. А не по-игрушечному.

— Тогда позовём, — сказала я. — Когда он будет свободен.

— Он всегда свободен для нас, — сказал Макар. — Он так сказал.

Я посмотрела на него. На его ясные глаза, на его веру в чудеса, на его детскую уверенность в том, что взрослые говорят правду.

— Да, — сказала я. — Он всегда свободен для нас.

Вечером, когда дети уснули, я сидела на кухне, пила ромашковый чай и смотрела в окно. За стеклом — Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там — моя новая жизнь. Где-то там — моя старая боль. Где-то там — Андрей, который уезжает лечиться. Где-то там — Гордеев, который, наверное, сейчас читает сводки новостей и думает обо мне.

Я взяла телефон. Написала ему: «Сегодня Макар сказал, что ты всегда свободен для нас. Это правда?»

Ответ пришёл через минуту: «Правда. Всегда. Для вас. Для тебя. Навсегда».

Я улыбнулась. Положила телефон. Выключила свет.

В спальне было темно. Но я не боялась темноты. Потому что знала: утро придёт. И с ним — новая битва. Новая победа. Новое поражение. Новая жизнь.

Я закрыла глаза и уснула. Без слёз. Без страха. С улыбкой на губах.

Потому что я — Снежана Громова. Волчица.

И я наконец-то была свободна.

Не от Андрея. Не от прошлого. Не от страха.

Свободна быть собой.

И это было самое главное.

Утро после суда было странным.

Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок. Тёплое, ровное дыхание. Чужое. Но уже не пугающее.

Я открыла глаза. Серая стена. Не моя. Комната Гордеева. Я снова осталась у него — после вчерашнего разговора с Таей, после того, как дети уснули, после того, как он написал «Навсегда».

Я не планировала. Просто взяла такси, назвала адрес, и вот я здесь. В его постели. Второй раз за неделю. И мне не хотелось убегать.

— Ты не спишь? — спросил он. Голос сонный, хриплый.

— Уже нет, — ответила я. — Думаю.

— О чём?

— О том, что теперь будет. Когда нет войны. Когда не нужно ни с кем бороться. Когда можно просто… жить.

Он помолчал.

— Страшно? — спросил он.

— Да, — честно ответила я. — Потому что я привыкла воевать. Я умею воевать. А жить… я разучилась.

— Научимся, — сказал он. — Вместе.

Он обнял меня, притянул к себе. Я чувствовала его сердце — ровное, спокойное. Не как у меня — колотится, как бешеное.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— А ты боишься?

— Всегда, — ответил он. — Каждый день. С тех пор как встретил тебя. Потому что ты — единственная, кто может меня разрушить. И единственная, кто может сделать счастливым. Я не знаю, что выберут твои руки. Поэтому боюсь.

— Мои руки выбрали тебя, — сказала я. — Уже. Разве не видно?

— Видно, — сказал он. — Но я не верю. Привык, что всё хорошее заканчивается.

— В этот раз не закончится, — сказала я. — Потому что я не та, кого бросают. Я — та, кто выбирает. И я выбрала тебя.

Он поцеловал меня в макушку.

— Тогда не пожалей, — сказал он. — Я предупреждал: я сложный.

— Я сама сложная, — ответила я. — Мы подходим друг другу. Как два пазла с отломанными краями.

— Романтично, — усмехнулся он.

— А ты хотел розовых пони и единорогов? — спросила я. — Это не ко мне.

— Это и не нужно, — сказал он. — Мне нужна ты. Со всеми твоими тараканами, шрамами, страхами. Ты — самая настоящая из всех, кого я встречал.

Я повернулась к нему, посмотрела в глаза.

— Тогда не отпускай, — сказала я. — Держи крепко. Я умею убегать.

— Не убежишь, — сказал он. — Я быстрее.

— Это мы ещё посмотрим, — усмехнулась я.

Он поцеловал меня. Долго, медленно, как будто у нас была вечность. И, может быть, она у нас действительно была.

В офис мы приехали вместе. Но вошли в разные двери — я через главный вход, он через служебный. Лена встретила меня в коридоре с таким лицом, будто знала всё.

— Выспалась? — спросила она с иронией.

— Выспалась, — ответила я.

— И где же ты спала? На этот раз — тоже у подруги?

— У подруги, — кивнула я. — У очень хорошей подруги.

— С парфюмом «кожа и табак»? — спросила она, принюхиваясь. — Дорогая подруга.

— Очень, — сказала я. — Лен, не начинай.

— Я и не начинаю, — ответила она. — Я просто рада за тебя. Ты заслужила счастье. Даже если оно — ворчливый критик с комплексом бога.

— Он не ворчливый, — сказала я. — И не с комплексом.

— Конечно, — усмехнулась она. — Ладно, иди работай. У тебя сегодня встреча с Элеонорой Павловной. Она приедет в одиннадцать. Будь готова.

— Я всегда готова, — сказала я.

— В это я верю, — ответила Лена. — После того, как ты вышла на подиум в чём мать родила и рассказала всему миру, что твой бывший — вор, я верю в тебя всё.

— Я была не в чём мать родила, — возмутилась я. — На мне было платье.

— Твоё тело было главнее платья, — сказала Лена. — Это и есть талант. Не прятать, а показывать. Снимать шкуру и говорить: «Смотрите, вот она я. Со всеми шрамами. И мне не стыдно».

Я посмотрела на неё.

— Ты сегодня философ, — сказала я.

— Я сегодня выспалась, — ответила она. — Впервые за месяц. У тебя получилось. Ты выиграла. И мне не нужно больше думать, как вытаскивать тебя из скандалов. Можно просто работать.

— Не расслабляйся, — сказала я. — Скандалы ещё будут.