— Извиниться? — переспросила я. — За что? За десять лет? За краденые эскизы? За унижения? За то, что ты называл меня мебелью?

— За всё, — сказал он. — Я был дураком. Я… я не ценил тебя. Я думал, что ты никуда не денешься. Что ты — моя. Что я могу делать что хочу, а ты будешь терпеть. Я ошибался.

— Ты не ошибался, — ответила я. — Я терпела. Десять лет. А потом перестала. Не потому, что ты изменился. А потому, что я изменилась. Я больше не хочу терпеть. Не хочу быть удобной. Не хочу быть твоей.

Он опустил глаза.

— Я знаю, — сказал он. — Я… я хочу, чтобы ты знала: я не буду оспаривать опеку. Дети останутся с тобой. Я подписал все бумаги. Я… я просто хочу, чтобы они были счастливы. А они счастливы только с тобой.

— Это не подарок, — сказала я. — Это — закон. Ты не можешь обеспечить им нормальную жизнь. Ты — алкоголик. Ты — наркоман? Я не знаю. Я перестала следить за твоей жизнью.

— Я лечусь, — сказал он тихо. — Уже две недели. В клинике. Я… я понял, что теряю всё. Детей. Тебя. Бизнес. Себя. — Он поднял на меня глаза. — Я не прошу тебя вернуться. Я просто… прошу прощения. Не для того, чтобы ты меня простила. А для того, чтобы ты знала: я понял. Что я — никчёмный человек. Что я разрушил то, что могло быть великим. Нашу семью. Твою карьеру. Нашу любовь.

Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости. Ни злости. Ни боли. Пустоту. Там, где десять лет была любовь — теперь была тишина.

— Ты опоздал, Андрей, — сказала я. — На десять лет. Я простила бы тебя тогда, когда ещё любила. Когда верила, что ты изменишься. Когда ждала. Но теперь — поздно. Я не люблю тебя. И не ненавижу. Ты для меня — никто. Чужой человек. Отец моих детей. И всё.

Он кивнул, развернулся и пошёл к своему адвокату.

Гордеев смотрел на меня.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — ответила я. — Впервые за десять лет — в полном порядке.

Заседание длилось три часа.

Адвокаты говорили, судья слушала, я сидела и смотрела в одну точку. В голове — пустота. Не та, которая бывает от усталости или боли. А та, которая наступает, когда заканчивается долгая война. Когда опускаешь оружие и понимаешь, что победила. Но победитель стоит на руинах и не знает, что строить дальше.

В конце судья объявила решение:

— Брак между Снежаной Громовой и Андреем Соболевым расторгнуть. Место жительства детей определить с матерью. Алименты — в размере одной трети доходов ответчика. Исковое заявление о защите авторских прав удовлетворить частично. Ответчик обязан выплатить компенсацию за использование эскизов без согласия автора. — Она посмотрела на Андрея. — Вы имеете право обжаловать решение в течение месяца.

Андрей покачал головой.

— Не буду, — сказал он. — Я согласен.

Судья кивнула, ударила молоточком.

— Заседание закрыто.

Я встала. Ноги не дрожали. Внутри — тишина.

Гордеев подошёл, взял меня за руку. Теперь можно — всё кончено. Камеры выключены. Журналисты уже убежали писать новости. Остались только мы.

— Поздравляю, — сказал он. — Ты свободна.

— Свободна, — повторила я. — Странное слово. Я думала, что свобода — это когда нет цепей. А оказывается, свобода — это когда цепи снял, а идти всё равно страшно.

— Иди, — сказал он. — Я рядом.

Мы вышли из зала. В коридоре стоял Андрей — один, без адвоката, без новой музы. Смотрел на нас.

— Снежана, — сказал он. — Можно тебя на минуту?

Я посмотрела на Гордеева. Он кивнул, отошёл в сторону, но недалеко — так, чтобы видеть и слышать.

— Что ты хочешь? — спросила я.

— Скажи Тае… — он запнулся, — скажи ей, что я люблю её. И Макара. Что я… что я буду стараться. Стану лучше. Для них.

— Скажу, — ответила я. — Но не потому, что ты просишь. А потому, что они имеют право знать, что их отец их любит. Даже если он — не самый хороший человек.

— Спасибо, — сказал он. — И… Снежана… — он посмотрел на Гордеева, потом снова на меня, — он хороший? Этот… твой новый?

— Лучше, чем ты, — ответила я. — Но это не сложно.

Он усмехнулся — горько, криво.

— Да, — сказал он. — Наверное. — Он развернулся и пошёл к выходу. На прощание даже не обернулся.

Я смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не обида — она ушла давно. Не боль — она притупилась. А надежда. Та самая, глупая, девчоночья надежда, что он изменится. Что он придёт и скажет: «Прости, я был дураком, давай начнём сначала». Она умирала десять лет. И только сейчас, глядя на его сгорбленную спину, я поняла: она умерла окончательно.

И это было хорошо.

Потому что надежда — это цепь. Самая тяжёлая. И когда она падает — становится легко.

Мы вышли из здания суда. На улице — Москва, серая, промозглая, но живая. Люди спешили по своим делам, машины сигналили, где-то играла музыка. Обычный день. Только для меня он был необычным.

— Куда теперь? — спросил Гордеев.

— Домой, — ответила я. — К детям. Они ждут.

— Я с тобой?

— Нет, — сказала я. — Сегодня я хочу побыть с ними одна. Без тебя. Без войны. Без новостей. Просто — мама.

Он кивнул.

— Понимаю, — сказал он. — Тогда завтра в офисе. У нас встреча с Элеонорой Павловной. Она хочет обсудить производство.

— Хорошо, — сказала я. — Кирилл…

— Мм?

— Спасибо, что был рядом. Сегодня. Все эти дни. Я… я не справилась бы без тебя.

— Справилась бы, — сказал он. — Ты — волчица. Ты справилась бы со всем. Но я рад, что мог помочь.

Он поцеловал меня — легко, едва коснувшись губ. И ушёл. Быстро, не оборачиваясь.

Я смотрела ему вслед и думала о том, как странно устроена жизнь. Десять лет я была замужем за человеком, который не ценил меня. А теперь я встречаюсь с мужчиной, который смотрит на меня так, будто я — чудо. И это пугает. Потому что я не привыкла к чудесам. Я привыкла к боли.

Но, может быть, пришло время привыкать к новому.

Дома меня встретил Макар.

Он сидел в прихожей, на полу, с игрушечным мечом в руках, и ждал. Увидев меня, вскочил.

— Мама! — закричал он. — Ты победила?

— Победила, — сказала я, подхватывая его на руки. — Я победила.

— А папа? — спросил он. — Папа теперь не будет с нами жить?

— Не будет, — ответила я. — Но он будет приходить. Если ты захочешь. Если Тая захочет. Он вас любит. Просто… он не умеет показывать это правильно.

— А ты его любишь? — спросил Макар.

Я посмотрела в его ясные, доверчивые глаза.

— Нет, — честно сказала я. — Но я не злюсь на него. Злость проходит. А любовь… любовь остаётся. К вам. К жизни. К тем, кто рядом.

— К дяде Кириллу? — спросил он.

Я улыбнулась.

— К дяде Кириллу, — сказала я. — Ты не против?

— Нет, — сказал Макар. — Он крутой. Он мне меч подарил. Настоящий. Не игрушечный.

— Когда? — удивилась я.

— Вчера, — сказал Макар. — Приходил, пока ты спала. Сказал, что это — «оружие для защиты мамы». И научил меня фехтовать.

Я замерла. Гордеев, который боится чувств, который десять лет был машиной, — пришёл к моему сыну и подарил ему меч. Настоящий. Чтобы защищал маму.

— Мам, — сказал Макар, — а ты плачешь?

— Нет, — ответила я, вытирая слёзы. — Это просто… счастье. Оно иногда плачет.

— Странное счастье, — сказал Макар. — У драконов счастье не плачет. Они рычат.

— Я тоже зарычу, — сказала я. — Потом. А сейчас — давай есть. Я голодна.

— А Тая? — спросил он. — Тая в своей комнате. Она плачет.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Не знаю, — сказал Макар. — Она сказала, что у неё «подростковый возраст». И чтобы я отстал.

Я поставила Макара на пол, пошла в комнату Таи. Дверь была закрыта. Я постучала.

— Тая, это я. Можно войти?

Тишина. Потом:

— Входи.

Тая сидела на кровати, обняв колени. Глаза красные, щёки мокрые. Рядом — телефон. На экране — сообщение от Андрея. Я не стала читать — не моё дело.

— Мам, — сказала она, — он написал, что больше не будет меня доставать. Что он уезжает лечиться. В Швейцарию. На год. — Она всхлипнула. — Он сказал, что любит меня. Но я не верю. Если любишь — не бросаешь. Не врешь. Не крадешь мамины эскизы.