— Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день. И я буду рядом.

— Ты уже рядом, — сказала я.

— Буду ещё ближе, — ответил он.

Я закрыла глаза. И уснула. Спокойно, без страха, с чувством, что всё будет хорошо.

Потому что теперь у меня был он. И дети. И работа. И свобода.

Всё, о чём я мечтала.

И даже больше.

В шесть утра зазвонил телефон.

Я не хотела брать — но он звонил настойчиво, снова и снова. Незнакомый номер. Швейцария.

— Алло? — сказала я сонным голосом.

— Снежана, — голос Андрея. Тихой, усталый, какой-то... сломанный. — Снежана, я... я хочу сказать, что я не давал того интервью. Это был мой партнёр. Он хотел захватить бизнес. Он подставил меня. Я... я сейчас в полиции. Пишу заявление. Я хочу, чтобы ты знала: я не враг. Я просто... слабый. И глупый. И очень больной. Но не враг.

— Я знаю, — сказала я. — Я уже поняла. Когда Тая сказала, что ты плакал.

— Ты... ты не злишься? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Я устала злиться. Я хочу жить. Без войны. Без врагов. Без тебя в этом контексте.

— Я понимаю, — сказал он. — Снежана... я хочу попросить... можно я приеду? Через месяц. Когда закончу лечение. Увидеть детей. Не на один день, а... пожить рядом. В гостинице. Чтобы они знали, что у них есть отец. Который старается.

— Это не мне решать, — сказала я. — Это детям. Спроси у Таи. Если она согласится — приезжай. Если нет — подожди. Она ещё не готова.

— Я подожду, — сказал он. — Сколько нужно. Я... я понял, что нельзя торопить время. Нельзя торопить чувства. Нельзя торопить прощение.

— Ты мудрый стал, — сказала я. — Жаль, что поздно.

— Лучше поздно, чем никогда, — ответил он. — Спасибо, Снежана. За детей. За терпение. За то, что не убила меня окончательно.

— Я не убиваю, — сказала я. — Я создаю. Новую жизнь. Для себя. Для детей. Для... для того, кто рядом.

— Я знаю, — сказал он. — Я видел. Ты... ты счастлива?

— Да, — ответила я. — Впервые за десять лет.

— Тогда я рад, — сказал он. — Правда. Ты заслужила.

— Спасибо, — сказала я. — Выздоравливай. Ради детей. Ради себя.

— Постараюсь, — ответил он. — Прощай, Снежана.

— Прощай, Андрей.

Я положила трубку.

Гордеев не спал. Смотрел на меня.

— Ну? — спросил он.

— Он не виноват в интервью, — сказала я. — Его подставили. Он пишет заявление в полицию. Хочет приехать через месяц, увидеть детей.

— И ты разрешишь? — спросил он.

— Не я, — ответила я. — Тая. Она решит. Она уже взрослая.

— Ты мудрая, — сказал он. — Мудрее меня.

— Я женщина, — ответила я. — Мы такие.

Он обнял меня. Я уткнулась в его плечо.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— Спасибо, что ты есть.

— Спасибо, что ты меня нашла, — ответил он. — Или я тебя. Неважно.

— Важно, что вместе, — сказала я.

— Вместе, — согласился он.

За окном вставало солнце. Москва просыпалась — огромная, шумная, прекрасная.

А я просыпалась рядом с ним. И знала, что этот день будет хорошим.

Потому что мы — вместе.

Потому что мы — свободны.

Потому что мы — любим.

И это — главное.

В субботу утром Гордеев пришёл с чемоданом.

Я смотрела на него, стоя в дверях, и не верила своим глазам. Серьёзно? Чемодан? Мы договаривались, что он будет приходить на выходные, а не жить у нас. По крайней мере, пока дети не привыкнут.

— Что это? — спросила я, кивая на чемодан.

— Вещи, — ответил он невозмутимо. — На неделю. Тая пригласила.

— Что? — я повернулась к дочери, которая сидела на кухне и делала вид, что пьет чай. — Тая?

— Мам, — сказала она, не поднимая головы. — Ты же сама говорила, что я имею право голоса. Я имею. Я пригласила дядю Кирилла пожить у нас неделю. Чтобы понять, как это — когда он рядом. Не наездами, а по-настоящему.

— И ты не спросила меня? — возмутилась я.

— А ты не спрашивала меня, когда начала с ним встречаться, — парировала она. — Мы квиты.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но Гордеев положил руку мне на плечо.

— Она права, — сказал он. — Мы не спрашивали. Теперь её очередь.

— Это нечестно, — сказала я.

— Это по-взрослому, — ответила Тая, поднимая на меня глаза. — Мам, ты всегда говорила, что мы — команда. Что мы принимаем решения вместе. Вот я и принимаю. Дядя Кирилл — хороший. Он любит тебя. Он любит нас. Он заслуживает шанса.

— А если не получится? — спросила я. — Если вы поссоритесь? Если он устанет от нас? Если…

— Тогда мы разберёмся, — ответила Тая. — Как всегда. Вместе.

Я посмотрела на неё. На её взрослое, серьёзное лицо. На её глаза — мои глаза, но с блеском, которого у меня не было в двенадцать лет. На её брошь — волчицу, которую подарил Гордеев.

— Ты выросла, — сказала я.

— Я была взрослой всегда, — ответила она. — Просто ты не замечала. Ты была занята. Папой. Своей болью. Своей войной. А теперь — заметь. Я здесь. Я — твоя дочь. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если для этого нам придётся пожить в одной квартире с ворчливым критиком.

— Я не ворчливый, — сказал Гордеев.

— Очень ворчливый, — сказала Тая. — Но это мило.

Он усмехнулся. Я вздохнула.

— Ладно, — сказала я. — Неделя. Испытательный срок. Если что-то пойдёт не так — ты уходишь. Без споров. Без обид.

— Договорились, — сказал Гордеев.

— Тогда заходи, — сказала я, отходя от двери. — Только предупреждаю: Макар просыпается в семь и требует, чтобы ему читали сказки. Я не читаю. Я не умею.

— Я умею, — сказал Гордеев. — Я читал своей племяннице, когда она была маленькая.

— У тебя есть племянница? — удивилась я.

— Была, — ответил он. — Теперь она взрослая. Не общается со мной. Сказала, что я «слишком колючий».

— Она была права, — сказала Тая. — Но вы исправляетесь.

— Стараюсь, — ответил он.

Он занёс чемодан в спальню — мою спальню, которую мы теперь делили на двоих. Я смотрела, как он раскладывает вещи — аккуратно, по-военному, без лишних движений, — и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство.

Он здесь. Настоящий. Не на выходные. Не на пару часов. На неделю. И, может быть, навсегда.

Страшно.

И прекрасно.

Первые два дня прошли как в тумане.

Гордеев вписался в нашу жизнь так, будто всегда в ней был. По утрам читал Макару сказки — не детским голосом, как я ожидала, а своим обычным, низким, серьёзным, отчего «Колобок» звучал как детективный триллер, а «Репка» — как корпоративный спор за активы. Макар был в восторге.

— Дядя Кирилл, — сказал он в первый же день, — а ты умеешь читать страшные сказки? Где драконы и битвы?

— Умею, — ответил Гордеев. — Но мама не разрешит.

— Разрешу, — сказала я, — если ты не будешь пугать его до колик.

— Не буду, — пообещал он. — Буду пугать до здорового румянца.

Макар засмеялся. Я улыбнулась. Тая, наблюдавшая из-за угла, кивнула сама себе и ушла в свою комнату.

Вечером, когда дети уснули, мы сидели на кухне. Пили чай — я ромашковый, он чёрный с бергамотом. Молчали. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова были лишними.

— Ты справишься? — спросил он наконец. — С этой неделей? Со мной?

— Справлюсь, — ответила я. — Я сильная.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому и люблю тебя.

— Ты поэтому? — усмехнулась я. — Из-за силы?

— Из-за всего, — ответил он. — Из-за силы, из-за слабости, из-за того, что ты плачешь над эскизами, из-за того, что ты дерёшься за каждый шов, из-за того, что ты — настоящая. Не кукла. Не функция. Не маска. Настоящая. Со всеми шрамами, страхами, тараканами.

— У тебя их не меньше, — сказала я.

— Знаю, — ответил он. — Поэтому мы и подходим друг другу. Два сломанных пазла, которые вместе дают целую картину.

— Романтик, — усмехнулась я.

— Реалист, — поправил он. — Романтика — это когда дарят цветы и пишут стихи. А я — дарю мечи и читаю страшные сказки. Это другое.