И — возможно — вкус чего-то ещё.

Того самого «нас», от которого у него дёргался глаз.

Но это будет потом.

А сегодня у меня был первый показ. И я — не умерла от страха.

Я научилась дышать рядом с мужчиной, который сам боится чувствовать.

И это, пожалуй, была моя самая большая победа за вечер.

Утро после показа началось не с шампанского и поздравлений.

Утро началось с тошноты.

1. Голова, как после трёх бутылок, и ни грамма алкоголя

Я проснулась с ощущением, будто кто-то всю ночь носил меня по лестнице на шее, а потом ещё сверху проехал катком.

В висках стучало, мышцы ныли, горло саднило — и это при том, что я выпила всего один бокал шампанского после шоу. Даже не допила.

Ванная, холодная вода, щётка, паста. В зеркале — не модель с обложки после триумфа, а женщина с красными глазами, чуть опухшим лицом и лёгким синяком под глазом.

Откуда?

Вчера, когда меня втащили в гримёрку, я влупилась скулой о дверной косяк. Тогда адреналин зашумел так, что я даже не поняла. Сейчас — результат.

— Красота, — пробормотала я, рассматривая себя. — Королева подиума и синяк в комплекте.

Я коснулась фиолетовой полоски под глазом. Кожа там была тёплой, чувствительной. Внутри — странное ощущение: смесь стыда и удовольствия. Как будто это было не «я стукнулась», а «я выжила».

Из кухни донёсся звук: чашки, ложки, тоненький голос Таи, смешанный с грохотом Макара.

Я вышла.

Тая жарила оладьи. На ней была та самая чёрная худи, в которой она вчера рулила за кулисами, раздавая поручения взрослым тётенькам, как настоящий продюсер. Волосы собраны в пучок, лицо сосредоточенное.

— Мам, — сказала она, оборачиваясь. — Тебе кофе с сахаром или без? Сегодня ты заслужила с сахаром.

— С сахаром, — согласилась я. — И с венком из лавров.

— Венки закончились, — подал голос Макар из-под стола, где он, судя по ботам, строил из кастрюль крепость. — Но я могу дать тебе меч. Ты вчера победила дракона.

— Какого ещё дракона? — спросила я, наливая себе кофе.

— Того, который папа, — невинно сказал он.

Оладья чуть не выскользнула у меня из руки.

— Макар, — строго сказала Тая. — Мы договорились: мы не называем людей драконами. Даже если они ведут себя, как драконы.

— Ладно, — расстроенно согласился он. — Тогда она победила… плохих дяденек в костюмах.

— Уже лучше, — кивнула я.

Села за стол. Горячая кружка приятно обожгла ладони. Запах кофе впился в ноздри, как якорь.

— Ты вообще понимаешь, что вчера произошло? — спросила Тая, изучая моё лицо. — Тебя сегодня будут обсуждать все. И папа тоже.

— Папа обсуждает меня уже десять лет, — фыркнула я. — В основном с юными музами. Переживу.

Она прикусила губу.

— Мам, — сказала она. — Ты… с ним… — она намёком повела бровями. — С этим Гордеевым… у вас что-то будет?

Вопрос ударил не хуже кофе.

— У нас уже есть, — пожала плечами я. — Работа. Война. Проблемы. Этого мало?

— Я серьёзно, — упрямо повторила она. — Ты… ты к нему неравнодушна. И он к тебе.

Я посмотрела в своё отражение в темнеющей поверхности кофе. Красная помада вчера, рассыпанные волосы, его руки у меня на рёбрах, его голос у уха: «Вдох… выдох…»

Я хотела соврать. Сказать: «Да ну, Тая, ты всё придумала». Как я десять лет врала себе, что у нас с Андреем всё не так плохо.

Но язык не повернулся.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Правда, не знаю. Я его боюсь. И тянет. Одновременно. Как к огню.

— Значит, мам, — резюмировала она, переворачивая оладью, — нужно не лезть в огонь голой. Надеть броню. И идти. Если уж идти.

Я расхохоталась.

— У кого ты такая умная? — спросила.

— От тебя, — привычно ответила она. — Только ты почему-то сама до этого додумываешься в конце книги. А я — в начале.

Она пододвинула ко мне тарелку с оладьями.

— Кушай, волчица, — сказала. — Тебя сегодня будут есть живьём. Хоть не на голодный желудок.

И оказалась, как всегда, права.

2. Общий сбор: охота на крота

В 9:00 мы все сидели в той самой комнате 307.

Тот же длинный стол, тот же вид на Москву-реку. Только теперь вместо одного меня напротив Кирилла — весь наш маленький «генштаб»: Артём, Лена, Костя, ещё двое ключевых сотрудников — финансист и SMM-менеджер, Катя, худенькая девочка с синими волосами.

Атмосфера — как перед экзаменом.

На экране — открытая та самая статья-черновик с «анонимными инсайдами» про «финансовую неустойчивость» и «вспыльчивую домохозяйку».

— Ну что, дети, — начал Гордеев спокойным, почти ласковым тоном, от которого у меня по спине побежали мурашки. — Буква дня — К. К, как «крот». Будем знакомиться?

Никто не дернулся. Взгляды — в стол, в окно, в воздух.

— Я не буду играть с вами в допросы с пристрастием, — продолжил он. — Но мне нужно, чтобы каждый сейчас вслух ответил на один вопрос: звонил ли кому-нибудь из вас кто-то из «Nord Capital» или связанных с ними людей после вчерашнего отказа?

Лёгкое, едва ощутимое сжатие в груди. Я скользнула взглядом по лицам.

Артём — губы в ниточку, пальцы стучат по столу. Лена — откровенно злится, смотрит на экран, как будто хочет его укусить. Костя — демонстративно ковыряется в листе бумаги, будто его всё это не касается. Финансистка Света — бледная, глаза по пять рублей. Катя с синими волосами — кусает нижнюю губу.

— Артём? — первым вызвали его.

— Нет, — чётко сказал он. — После того, как вы их послали, мне никто оттуда не звонил. И до того — тоже. Я им нахрен не сдался, я же не продукт, я обслужка.

— Лена?

— Если бы мне звонили, — процедила она, — они бы звонили уже с другого номера. Потому что на первом я бы выматерилась так, что у них сломался бы устав фонда. Нет, не звонили. Я узнала о предложении уже постфактум, как последняя.

— Костя?

— Я старый, но не идиот, — проворчал он. — Ко мне такие не приходят. Они любят молоденьких. Нет.

Света торопливо покачала головой. Катя сглотнула.

— Катя? — мягко, почти по-отечески произнёс Гордеев.

Она вздрогнула.

— Мне, — тихо сказала, глядя в стол, — вчера написала девочка… ну, как девочка… менеджер из какого-то PR-агентства. Сказала, что у них заказ «подготовить почву для инвестсделки Nord Capital», и спросила, как у нас внутри «воспринимают жёсткий контроль со стороны Кирилла». Я… — она глотнула, — я ничего ей не сказала про деньги и сделку, честно. Просто… пожаловалась, что вы всех держите в ежовых рукавицах и иногда перегибаете. Она говорила, что это «зашифруют». Я не думала…

Горло у меня пересохло.

— Ты им сказала фразу про «домохозяйку»? — спокойно уточнил Гордеев.

Катя побледнела ещё сильнее.

— Это… — она вцепилась пальцами в край стола. — Это я могла. Я… когда вас цитировали в коридоре после одной из планёрок… Я повторила, что «он сам называл её волчицей, но вообще-то она же десять лет сидела дома, домохозяйка, чё он хотел». Они смеялись… Я не думала, что…

Лена выругалась вслух.

— Отлично, — тихо сказал Гордеев. — У нас крот по глупости, а не по злому умыслу. Это худший вариант. Потому что глупость лечится только опытом, а у нас времени на лечение нет.

Катя вскинула голову. В глазах — слёзы и какие-то дикие попытки не расплакаться.

— Я… — прошептала она. — Я правда не хотела. Я думала… ну, это просто разговоры…

— В мире, где всё пишется и пишется кем угодно, за «просто разговоры» платят репутацией, — отрезала Лена. — Нашей. Её. Его. Моей. Твоей тоже, кстати. Ты, возможно, только что укоротила себе карьеру лет на пять.

— Лена, — остановила я её.

Катя перевела взгляд на меня. В нём было чистое, почти детское отчаяние: «Скажи, что это можно исправить».

Я вспомнила себя в её возрасте. Как болтала лишнее в курилке института, думая, что мир — это наши четыре стены. И как потом это «лишнее» возвращалось бумерангом.