— Я не специально, — сказала я, чувствуя, как лицо заливает румянец.

— Я знаю, — ответил он. — В этом и проблема.

Он протянул руку и коснулся моего лица. Пальцы у него были тёплыми, шершавыми — пальцы человека, который работает руками. Или который давно не прикасался к женщине.

— Вы дрожите, — сказал он.

— Я боюсь, — призналась я.

— Чего?

— Всего. Себя. Вас. Того, что это разрушит мою новую жизнь. Того, что я опять ошибусь. Того, что вы... что вы будете как он.

— Я не как он, — сказал Гордеев. — Я никогда не буду как он. Я не умею врать. Не умею притворяться. Я умею только работать и... и чувствовать. Если я что-то чувствую, я говорю об этом. Прямо. Без дураков.

— И что вы чувствуете? — спросила я, затаив дыхание.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом убрал руку и отодвинулся.

— Не сейчас, — сказал он. — Не здесь. Не так. — Он встал из-за стола. — Вы заслуживаете большего, чем служебный роман в конференц-зале. Вы заслуживаете... всего. А я пока не могу вам этого дать. У меня работа. У вас работа. Дети. Прошлое. — Он посмотрел на меня. — Давайте не будем торопиться. Давайте просто... будем рядом. Работать. Творить. А там — посмотрим.

Он развернулся и пошёл к выходу.

— Гордеев, — окликнула я.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала я. — За честность.

— Не за что, — ответил он. — Спокойной ночи, Громова.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я осталась сидеть, сжимая в руках остывшую чашку кофе. Сердце колотилось, как бешеное, в голове шумело, но внутри — странное, тёплое чувство. Он не поцеловал меня. Не перешёл черту. Не сделал того, о чём мы оба могли пожалеть.

Он уважал меня.

И это было страшнее любого поцелуя.

Домой я вернулась в половине одиннадцатого.

Тая сидела на кухне, пила чай с печеньем. Макар уже спал — я заглянула в его комнату, поправила одеяло, поцеловала в лоб.

— Мам, — сказала Тая, когда я села напротив. — Ты какая-то странная. Что случилось?

— Ничего, — ответила я, но она не поверила.

— Это из-за того мужика? — спросила она. — Из-за Гордеева?

— Тая! — возмутилась я.

— Мам, я не маленькая, — сказала она. — Я вижу, как ты светишься, когда говоришь о нём. И как грустнеешь, когда он не звонит.

— Он не должен звонить, — сказала я. — Он мой начальник.

— И что? — Тая пожала плечами. — Мама, тебе тридцать два. Ты красивая, умная, талантливая. Почему бы тебе не быть счастливой? Почему ты всё время боишься?

— Потому что я боюсь ошибиться, — честно ответила я. — Боюсь, что он окажется таким же, как отец. Боюсь, что я опять потеряю себя.

— Не потеряешь, — сказала Тая. — Потому что теперь у тебя есть мы. И работа. И твоя мечта. — Она взяла меня за руку. — Мам, ты самая сильная женщина, которую я знаю. Ты справишься. С любым мужиком. Даже с этим Гордеевым.

Я рассмеялась. Впервые за сегодняшний день — искренне, от души.

— Ты у меня такая мудрая, — сказала я. — Откуда?

— От тебя, — ответила она. — Ты меня такой воспитала.

Я обняла её, пожелала спокойной ночи и пошла в свою комнату.

Легла на кровать, посмотрела в потолок. В голове — его лицо, его голос, его слова: «Я хочу вас поцеловать».

— Чёрт, — прошептала я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Я закрыла глаза и представила, как он целует меня. Медленно, нежно, как будто я — хрустальная. Как будто боится разбить.

— С ума сойти, — сказала я вслух. — Я схожу с ума.

Телефон завибрировал. Сообщение от Гордеева: «Спокойной ночи, Громова. Завтра в 9:00 жду с новыми эскизами. И с улыбкой. Вы мне нравитесь больше, когда улыбаетесь».

Я посмотрела на экран и улыбнулась. Широко, до ушей.

Написала в ответ: «Спокойной ночи, Гордеев. Эскизы будут. Улыбка — по ситуации».

Он ответил через минуту: «Улыбка — приказ. Я ваш начальник, забыли?»

Я рассмеялась и отложила телефон.

Уснула я с улыбкой на губах. И снился мне Гордеев. Без свитера. Без джинсов. Без его вечной брони.

Но об этом я никому не расскажу. Даже Тае.

Среда началась с того, что Костя ворвался в мой кабинет без стука.

— Одевайся, — сказал он вместо «здравствуйте». — Едем на склад.

— Куда? — я подняла голову от эскизов. Глаза слипались — я вчера рисовала до двух ночи, пока не упала лицом в планшет.

— На склад, говорю. Ткани смотреть. Или ты думаешь, что твои платья сами сошьются из воздуха?

— Я не думаю, — ответила я, вставая. — Я просто... не ожидала, что вы меня пригласите.

— Не приглашаю, — буркнул он. — Везу. Как специалист по тканям. Потому что если ты выберешь какую-нибудь дрянь, потом перешивать будет поздно.

Я накинула пальто, схватила сумку и пошла за ним. Костя шёл быстро, почти бежал — я едва поспевала. Мы спустились на парковку, где стояла его старенькая «Тойота» — потрёпанная, с пятнами ржавчины и запахом бензина внутри.

— Садись, — сказал он, открывая дверь. — И не ной, что тесно. Я таких, как ты, тысячи перевёз. Никто не жаловался.

— Я и не жалуюсь, — сказала я, забираясь на сиденье. Оно было продавленным, пружины впивались в спину.

— Правильно, — кивнул он, заводя двигатель. — Жаловаться будешь, когда я скажу, что твои эскизы — г… но. А пока — молчи и слушай.

Мы выехали на набережную. Москва была серой, промозглой, но красивой — как всегда. Костя вёл машину так, будто участвовал в гонках — резко, с перестроениями, с нецензурными комментариями в адрес других водителей.

— Вы всегда такой... дружелюбный? — спросила я, когда мы остановились на красный.

— Нет, — ответил он. — Обычно я ещё хуже. Но ты мне нравишься. Пока. — Он покосился на меня. — Ты не ноешь. Не оправдываешься. Не рассказываешь про «тяжёлую судьбу женщины в мире моды». Просто делаешь. Это редкость.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Похвала от Кости — это как похвала от самого дьявола. Неожиданно и подозрительно.

— Не благодари, — буркнул он. — Работа покажет.

Склад оказался на окраине — серое здание, обнесённое забором с колючей проволокой. Костя набрал код на воротах, и мы въехали во двор.

— Здесь хранятся ткани со всей Европы, — сказал он, вылезая из машины. — Шёлк из Италии, кашемир из Шотландии, хлопок из Египта. Всё, что нужно для нормальной коллекции. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Но если ты выберешь синтетику, я уйду. Прямо отсюда. И не вернусь.

— Я не выбираю синтетику, — сказала я, следуя за ним. — Я ненавижу синтетику.

— Это мы и проверим.

Внутри склад был огромным — ряды стеллажей, на которых лежали рулоны тканей. Запах — шерсть, шёлк, краска, дерево. Я вдохнула его полной грудью и почувствовала, как внутри что-то щёлкает. Как будто вернулась домой.

— Ну, давай, — сказал Костя, скрестив руки на груди. — Показывай, на что способна.

Я подошла к первому стеллажу. Провела рукой по тканям — шерсть, плотная, тёплая. Не то. Слишком грубо.

Второй стеллаж — шёлк. Красный, чёрный, белый. Я взяла кусочек красного, потёрла между пальцами. Мягкий, гладкий, с лёгким блеском. Идеально для платья «Рассвет».

— Этот, — сказала я, откладывая образец.

Костя посмотрел, покрутил в руках.

— Неплохо, — сказал он. — Но дорого. Очень. Твой бюджет такое потянет?

— Потянет, — ответила я. — Я сокращу расходы на другом.

— На чём?

— На фурнитуре. Пуговицы можно заказать в Китае, они дешевле.

— Китайская фурнитура — г… но, — сказал Костя. — Через месяц отвалится.

— А итальянская — дорогая, — парировала я. — Найдём компромисс. Чешская, например.

Костя посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся.

— Ты не дура, — сказал он. — Это хорошо. Я думал, ты будешь тыкать пальцем в первое, что попадётся.

— Я не тыкаю, — сказала я. — Я чувствую.

— Чувствует она, — буркнул он, но в его голосе не было злости. — Ладно, давай дальше.