Я подошла к окну. За стеклом занимался рассвет. Москва просыпалась — серо-золотая, огромная, равнодушная. Где-то там, за этими домами, за рекой, за стеклянными башнями «Сити», лежала моя новая жизнь. Неизвестная. Пугающая. Прекрасная.

И вместе с городом просыпалась та самая Снежана Громова — которую похоронили заживо в золотой клетке. Которая десять лет была тенью. Которая разучилась смеяться. Которая забыла, как пахнет свежая краска для ткани, как шуршит шёлк под пальцами, как бьётся сердце, когда ты смотришь на готовую вещь и понимаешь: это шедевр.

Она просыпалась. И она была злой. Голодной. Опасной.

Я улыбнулась своему отражению. В зеркале — женщина в застиранной футболке, с растрёпанными волосами, с красными глазами. Но в этих глазах уже горел огонь.

— Доброе утро, — сказала я. — Давно не виделись.

Отражение улыбнулось в ответ.

За окном взошло солнце.

Офис Кирилла Гордеева располагался в бывшей шоколадной фабрике на «Красном Октябре».

Это было модно. Дорого. И безумно неудобно.

Здание стояло прямо на набережной, между рекой и новостройками, которые лепились друг к другу, как селёдки в бочке. Внутри вечно пахло какао-бобами — приторно-сладкий запах, который сначала кажется приятным, а через час начинает вызывать тошноту. Потолки были такими низкими, что я, при своём скромных ста семидесяти двух сантиметрах, чувствовала себя Гулливером в стране лилипутов. Казалось, ещё чуть-чуть — и я пробью головой подвесной потолок и устрою локальный апокалипсис.

Я вошла в здание за десять минут до назначенного времени. Специально приехала раньше, чтобы перевести дух, поправить макияж, успокоить сердце, которое колотилось где-то в районе горла. Но навигатор в телефоне врал безбожно, таксист высадил меня не у того подъезда, и я пробежала три квартала на каблуках, рискуя свернуть шею и опозориться перед охраной.

Секундная стрелка на моих ручных часах дрожала, отмеряя последние мгновения спокойной жизни. Часы были старыми — Casio, купленные ещё в институте на последние стипендиальные. Андрей считал, что «женщине не нужны дорогие часы, она сама — украшение». Тогда я не спорила. Сейчас я думала: «Какой же ты был идиот, Снежана. Украшение — это то, что вешают на ёлку. А потом снимают и убирают в коробку до следующего года».

На мне был строгий чёрный костюм. Я сшила его год назад для ужина с партнёрами Андрея. Тогда я потратила три ночи, подгоняя каждую строчку, каждую вытачку, чтобы сидело идеально. Андрей посмотрел, сказал: «Неплохо. Но для такого случая лучше было купить что-то готовое. Prada, например». Я надела костюм, поехала на ужин, чувствуя себя самозванкой. Никто не заметил, что это ручная работа. Никто не спросил: «Снежана, это вы сшили?». Потому что я была не «Снежана-дизайнер». Я была «жена Соболева».

Сегодня этот костюм сидел на мне по-другому. Я похудела за последние месяцы — на пять килограммов, может, на семь. Стресс, бессонница, бесконечные скандалы. Лицо осунулось, скулы стали острее, ключицы выпирали из выреза блузки. Раньше я переживала из-за лишнего веса — «формы уже не те», как говорил Андрей. Теперь я смотрела на своё отражение и видела не худобу. Я видела трансформацию. Гусеница сбросила кокон.

Блузка — белая, из тонкого итальянского льна — была единственной вещью, которую я купила не в масс-маркете за последние три года. Я нашла её на распродаже в «ЦУМе», когда ездила заказывать ткань для Андреева костюма. Она стоила бешеных денег — для меня, во всяком случае. Я тогда долго крутила её в руках, гладила шёлк, вдыхала запах дорогого магазина. И купила. Сказала себе: «Это тебе, Снежана. Не жене Соболева. Тебе». Андрей потом спросил, сколько стоила блузка, и поморщился: «Дороговато для твоего статуса, но ладно». Для моего статуса. Статуса домашней хозяйки.

Туфли — чёрные, на среднем каблуке — были единственным, что осталось от моей прошлой жизни. Туфли были итальянскими, ручная работа, кожа мягкая, как масло. Я носила их только по особым случаям. И сегодняшний день был особым. Возможно, самым особым в моей жизни.

Я подошла к дверям офиса, глубоко вздохнула и толкнула стеклянную дверь.

Приёмная оказалась такой же — стильной и холодной. Белые стены, белый потолок, белый пол. Мебель из оргстекла, которая, кажется, была создана специально, чтобы на ней было неудобно сидеть. На стенах — абстрактные картины, в которых я, напрягая зрение, пыталась разглядеть хоть какой-то смысл. И тишина. Такая же тяжёлая, как в моей спальне сегодня утром.

Я почувствовала себя пробиркой в лаборатории сумасшедшего учёного. Сейчас появится человек в белом халате и начнёт капать в меня реактивы.

Секретарша — девушка лет двадцати пяти, с идеальным бобом цвета воронова крыла и лицом, которое явно видело лучшие времена (и лучших кандидатов) — окинула меня быстрым взглядом. Острым, как скальпель. Я вдруг почувствовала себя не дизайнером, пришедшим на собеседование, а моделью, которую сейчас завернут обратно, потому что «не подходит по типажу».

— Снежана Соболева? — спросила она, поправляя очки в тонкой золотой оправе. Голос у неё был безэмоциональный, как у автоответчика. — Вас ждут. Третий этаж, комната 307. Подниметесь пешком? Лифт сломался.

— Конечно, — я улыбнулась той самой улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом. Она означала: «Я спокойна, я уверена в себе, я вообще железобетонная конструкция». На деле мои ладони предательски потели, а сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и ускачет по коридору в неизвестном направлении.

— Тогда вам туда, — секретарша махнула рукой в сторону металлической двери, на которой висела табличка «Служебный вход».

Лестница оказалась старой, скрипучей, с перилами, которые явно помнили ещё революцию. Ступеньки были каменными, стёртыми до блеска миллионами ног. Где-то на втором этаже пахло кофе и типографской краской. Где-то на третьем — дорогим табаком.

Я поднималась и считала ступеньки, чтобы отвлечься от мыслей. Двадцать три ступеньки до второго этажа. Ещё двадцать одна — до третьего. Всего сорок четыре ступеньки. Сорок четыре шага к моей новой жизни. Или к моему позору.

На площадке между этажами висело зеркало в массивной кованой раме. Я остановилась. Глянула на себя.

Строгий чёрный костюм. Белая блузка. Туфли. Волосы — собранные в низкий пучок, несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Я не красилась ярко — только тональный крем, тушь, прозрачный блеск для губ. Хотела произвести впечатление серьёзного профессионала, а не светской львицы.

Но глаза... Глаза меня выдавали. Они были слишком блестящими, слишком живыми. В них читалась надежда, смешанная со страхом. И злость. Та самая, голодная злость, о которой говорил ещё неизвестный мне Гордеев.

— Держись, — прошептала я своему отражению. — Ты пережила роды без эпидуралки. Ты пережила показ коллекции в Милане, когда сломался свет за пять минут до выхода моделей, и ты выходила к подиуму с фонариком в руках, импровизируя на ходу. Ты пережила десять лет брака с человеком, который называл твои эскизы «баловством». Этого козла ты тем более переживёшь. Даже если он — самый страшный критик в стране.

Отражение подмигнуло мне. Или мне показалось?

Дверь в комнату 307 была приоткрыта. Я постучала — раз, другой. Тишина. Толкнула дверь и вошла.

Кабинет оказался огромным. Несоразмерно огромным для здания, где потолки норовили треснуть по голове. Это была бывшая фабричная лаборатория — высокие окна, старые кирпичные стены, выкрашенные в белый, огромные лампы на цепях, свисающие с потолка. И окна — от пола до потолка, выходящие на Москву-реку.

Вид открывался такой, что у меня перехватило дыхание.

Кремль. Храм Христа Спасителя. Золотые купола, сверкающие на утреннем солнце. Москва-река, серебристая, медленная, отражающая небо. Башни «Сити» на горизонте — стеклянные гиганты, которые казались игрушечными с такого расстояния. Красиво. Дорого. По-московски пафосно.