И посреди этого великолепия, за огромным стеклянным столом, на котором не было ничего, кроме ноутбука, стакана с чёрными ручками и белой кружки с недопитым кофе, сидел человек.
Кирилл Гордеев.
Я читала о нём. Смотрела интервью. Видела фотографии. Но вживую он был... другим.
Он был не красив. Не в привычном смысле этого слова. Он был… интересен. Опасен. Как гремучая змея, которую посадили в террариум и забыли покормить.
Острые скулы — такие острые, что ими можно резать бумагу. Впалые щёки, которые придавали его лицу аскетичный, почти болезненный вид. Тёмные волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб с ранними залысинами. Лёгкая небритость — не небрежная, а нарочитая, как будто он хотел сказать: «Я выше этих правил». И глаза.
Глаза цвета мокрого асфальта. Серые, холодные, с каким-то стальным отливом. Они смотрели на меня так, будто он уже прочитал все мои мысли, пересчитал все комплексы, взвесил все страхи и вынес вердикт. И этот вердикт был: «Не годится».
На нём был чёрный свитер крупной вязки — простой, дорогой, без логотипов. Джинсы — тёмно-синие, идеально сидящие по фигуре. Никаких пиджаков, никаких галстуков, никаких часов. Только обручальное кольцо на левой руке — серебряное, тонкое, без камней. Значит, женат. Или разведён. Я не знала.
Он не встал. Не улыбнулся. Даже не кивнул.
— Снежана Соболева, — сказал он, и его голос оказался низким, с хрипотцой, как у человека, который курит сигары по ночам и не спит, потому что его мучает бессонница. Или совесть. — Садитесь. Время — деньги. Ваши, кстати, тоже. А их у вас, судя по вашему портфолио, немного. Вы не работали десять лет.
Я села на стул. Белый, неудобный, явно купленный в Икее и слегка шатающийся. Одна ножка была короче других, и каждый раз, когда я пыталась принять удобную позу, стул угрожал опрокинуться. Я положила руки на колени — пальцы сцепила в замок, чтобы не дрожали.
— Я не работала по найму, — поправила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Спокойно. Как будто я каждый день хожу на собеседования к самым страшным людям в индустрии. — Я занималась частными проектами. Создавала образы для светских мероприятий. Шила на заказ.
— Для подруг вашего мужа, — уточнил Гордеев. Он взял моё резюме — тонкую папку, которую я подготовила накануне ночью, когда дети уснули, — и надел очки. Очки в тонкой металлической оправе, почти невидимые. В очках он стал выглядеть ещё опаснее — как профессор Снейп, только без мантии и с лучшим чувством стиля. — Жена владельца «Sobolev Fashion House» десять лет шила на заказ платья для жён партнёров своего мужа. Звучит как анекдот. Или как трагедия. — Он поднял на меня глаза поверх очков. — Или как брачный контракт.
— Это жизнь, — отрезала я. — У каждого свой путь. Я выбрала семью.
— И как, довольны выбором?
Вопрос был прямым. Как удар ножом в солнечное сплетение. Я выдержала его взгляд. Хотя внутри всё сжалось.
— Не совсем, — честно ответила я. — Поэтому я здесь.
Гордеев усмехнулся. Первая эмоция за всё время. Усмешка вышла кривой, с лёгким презрением — но живой. Настоящей. В этой усмешке не было насмешки надо мной. Было удивление. Может быть, даже уважение.
— Хорошо, — сказал он, снимая очки и откладывая их в сторону. — Хотя бы честны. Это редкость. Обычно кандидатки приходят с историями про «творческий кризис» и «поиск себя». Вы пришли с историей про неудачный брак. Это освежает.
Я промолчала.
Он встал из-за стола.
— Значит так, — сказал он, обходя стол и останавливаясь напротив меня. Я почувствовала запах его парфюма — терпкий, с нотками кожи, табака и апельсиновой цедры. Дорогой. Мужской. Опасный. — Я не собираюсь вас жалеть. Мне не нужны истории про то, как муж-козёл бросил, как вы страдали, как вы мать-героиня. Мне нужен результат. — Он опёрся руками о край стола, наклонился ко мне. — Я запускаю новую линию одежды. Не масс-маркет, не люкс, не прет-а-порте. Нечто среднее. То, чего нет на рынке. То, что никто не делал. Вы должны за год создать бренд с нуля. Коллекцию, команду, производство. Всё. — Он выпрямился, посмотрел на меня сверху вниз. — Если у вас получится — вы станете самым востребованным дизайнером в стране. Если нет — вы вернётесь к шитью чехлов для подушек.
Я почувствовала, как внутри закипает злость. Не на него — на себя. На то, что десять лет назад я была той, кто создавал тренды, о ком писали глянцы, кого приглашали в Милан. А теперь меня сравнивают с портнихой.
— А бюджет? — спросила я, сцепив пальцы в замок так, что побелели костяшки. — Или вы думаете, что я буду шить из воздуха и на энтузиазме?
— Бюджет вас не волнует, — он щёлкнул пальцами, и из-за его спины, как чёртик из табакерки, выскочила секретарша. Она положила на стол толстую папку — кожаную, дорогую, с золотым тиснением. — Здесь всё. Контракт, финансовые условия, техническое задание. Ваш офис будет на четвёртом этаже. Ваша команда — три человека. Я сам буду курировать проект. Лично. — Он сделал ударение на последнем слове. — Это значит, что я буду появляться в вашем кабинете в любое время суток. Проверять каждый эскиз, каждую строчку, каждую пуговицу. И если мне что-то не понравится, я скажу вам об этом в лицо. При всех. Без цензуры.
Я взяла папку. Открыла. Пробежалась глазами по цифрам.
Сумма, указанная в контракте, была такой, что у меня закружилась голова. За год. Только гонорар. Плюс бонусы. Плюс процент с продаж. Я закрыла папку, положила на колени.
— Вы всегда такой очаровательный? — спросила я, поднимая на него глаза.
— Только на собеседованиях, — парировал он. — В обычной жизни я ещё хуже. Вопросы есть?
— Есть. — Я выдержала его взгляд. — Почему я? Таких, как я, тысячи. Безработных дизайнеров с детьми и бывшими мужьями-козлами.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом встал, подошёл к окну. Встал спиной ко мне, опершись руками о подоконник. Свет падал на его плечи, и я заметила, как напряжены его мышцы под свитером.
— Потому что вы — злая, — сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал глухо. — Вы голодная. Вы злая и голодная, как волчица, которую лишили детёнышей. Такие, как вы, либо сгорают, либо творят историю. Я ставлю на второй вариант. — Он резко обернулся. — И ещё. Ваши институтские работы. Коллекция «Метаморфозы». Я нашёл их в архиве. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Это было гениально. С тех пор я не видел ничего подобного. От российских дизайнеров, во всяком случае. — Он усмехнулся. — Так что не надо про «тысячи таких». Вы — одна. И вы это знаете.
У меня перехватило дыхание. «Метаморфозы». Моя дипломная работа.
— Вы… вы помните «Метаморфозы»? — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает комок.
— Я всё помню, — ответил он, и в его голосе не было хвастовства. Только констатация факта. — Это моя работа.
Он вернулся к столу, сел. Снова стал деловым, холодным, неприступным.
— Всё. Контракт у вас. Думайте до завтра. Если согласны — в понедельник в 9:00 на четвёртом этаже. — Он поднял на меня глаза. — Опоздаете на минуту — дверь будет закрыта. Я не люблю ждать. Особенно талантливых людей.
— А если я откажусь? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Не откажетесь, — он усмехнулся. — Вы слишком злая, чтобы отказываться. — Он кивнул на дверь. — Идите. И, Соболева... — он перевёл взгляд на мои ноги, — смените имидж. В такой одежде здесь не ходят. Она выдает в вас человека, который не привык к победам. А нам предстоит побеждать.
— Я буду побеждать, оставаясь собой, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается волна гордости. — Даже ради вашего дресс-кода не стану меняться, уж простите.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? уважение? интерес? Я не могла разобрать.
— Как хотите, — сказал он. — До понедельника. И, Соболева... — он сделал паузу, — принесите идеи по поводу названия бренда. Что-то новое. Что-то, что будет кричать о вас. А не о вашем муже. — Он взял кружку с кофе, сделал глоток. — Свободны.
