Я взяла телефон. Нашла в контактах Андрея. Нажала «заблокировать». Потом разблокировала. Потом снова заблокировала. Потом убрала телефон.

Не сейчас. Пока не время.

Я допила чай, выключила свет и пошла в спальню. Легла на свою половину кровати. Посмотрела на пустую вторую половину. На подушку, которая не пахла им уже неделю. На простыню, идеально заправленную — как в гостинице.

— Завтра, — сказала я в темноту. — Завтра я куплю новое постельное бельё. Цветное. С принтом. Которое он ненавидит. И буду спать на нём одна. И мне будет хорошо.

Я закрыла глаза. И впервые за долгое время — уснула без слёз.

Понедельник начался с того, что у меня сломался будильник.

Нет, не тот, который в телефоне — тот прозвенел как миленький в шесть утра, заставив меня подпрыгнуть на кровати и чуть не свернуть себе шею. Сломался тот, другой будильник — внутренний. Тот, что десять лет подряд говорил мне: «Вставай, Снежана, дети голодные, муж уезжает, у тебя нет времени на себя».

Сегодня этот внутренний голос молчал. Потому что сегодня я просыпалась не для мужа. Не для детей. Для себя.

Я вскочила с кровати, как ошпаренная, и первым делом посмотрела на часы. 6:05. Я проспала ровно пять минут. Пять минут, которые Гордеев назвал фатальными. «Опоздаете на минуту — дверь будет закрыта».

— Чёрт, чёрт, чёрт! — зашипела я, натягивая на себя джинсы.

Новые джинсы. Я купила их вчера в «ЦУМе» за бешеные деньги — отдала почти все свои сбережения, которые удалось утаить от Андрея. Тёмно-синие, с высокой посадкой, они сидели идеально — подчёркивали талию, удлиняли ноги, скрывали то, что нужно скрыть, и выставляли напоказ то, что нужно показать. Я вертелась перед зеркалом в примерочной, и продавщица, молодая девушка с идеальным маникюром, сказала: «Вам очень идёт, вы выглядите как звезда». Я тогда рассмеялась. Звезда. Да я десять лет была чёрной дырой.

Сверху — белая рубашка. Та самая, итальянский лён, распродажа в «ЦУМе». Я погладила её с вечера, разложила на стуле, чтобы утром не тратить время. Волосы — я решила их распустить. Пусть падают на плечи тяжёлыми волнами, как тогда, в институте. Пусть Гордеев видит, что я не только «строгий костюм» умею носить.

Макияж. Я села за туалетный столик — впервые за долгое время не для того, чтобы «выглядеть прилично для гостей», а для себя. Тональный крем — легкий, чтобы скрыть синяки под глазами. Тушь — чёрная, объёмная, чтобы глаза стали выразительнее. И красная помада. Та самая, которую я купила год назад и ни разу не надела, потому что Андрей говорил, что это «вульгарно» и «привлекает ненужное внимание».

Сегодня я хотела привлекать внимание.

Я посмотрела на себя в зеркало. Красная помада горела на губах огнём. Глаза блестели — не от слёз, от жизни. Щёки чуть порозовели — не от румян, от волнения. Я выглядела... другой. Не той Снежаной, которая десять лет пряталась в серых кофтах и застиранных футболках. А той, первой. Которая не боялась быть яркой.

— Привет, — сказала я своему отражению. — Давно не виделись. Пора напомнить этому городу, кто мы такие.

Из коридора донёсся топот. Макар уже проснулся — я слышала, как он гоняется за котом, который орал благим матом. Тая, наверное, уже на кухне — она всегда вставала раньше меня, делала уроки, готовила завтрак, потому что «маме нужно высыпаться».

Я вышла из спальни. На кухне действительно горел свет. Тая стояла у плиты, помешивая кашу. Макар сидел за столом, пытаясь надеть носок на кота.

— Мам, — сказала Тая, оборачиваясь. В её глазах — любопытство и лёгкая тревога. — Ты чего так вырядилась? У тебя свидание?

— У меня работа, — ответила я, целуя её в макушку. — Первый день. Я иду покорять мир моды.

— А папа знает? — спросил Макар, наконец поймав кота и натянув носок ему на голову. Кот смотрел на меня с укоризной.

— Папа скоро узнает, — сказала я, отбирая у сына кота. — Из новостей. Из светской хроники. Из первых рядов на показах, куда его не пригласят.

Тая усмехнулась. В этой усмешке было что-то взрослое, понимающее.

— Держись там, мам, — сказала она. — И если этот Гордеев будет тебя обижать — звони. Я ему устрою.

— Ты у меня вообще гроза, — рассмеялась я. — Ладно, я побежала. Макар, слушайся Таю. Тая, без глупостей. Я в шесть вернусь.

— А если не вернёшься? — спросил Макар, начиная хныкать.

— Вернусь, — сказала я твёрдо. — Я всегда возвращаюсь.

Я выскочила из квартиры, поймала такси и всю дорогу барабанила пальцами по коленке, представляя, как Гордеев стоит у закрытой двери моего кабинета с секундомером в руке и злорадной улыбкой.

— Девушка, вы куда так спешите? — спросил таксист, лихая пожилая женщина с сигаретой в зубах и взглядом человека, который видел в этой жизни всё.

— На расстрел, — мрачно ответила я. — Или на казнь. Ещё не решила.

— Бывает, — философски заметила таксистка и нажала на газ.

Я влетела в офис за две минуты до назначенного времени.

В приёмной уже сидели три человека — двое мужчин и одна девушка. Моя команда. Те самые три человека, которых Гордеев выделил мне в помощь. Они смотрели на меня с любопытством, смешанным со скепсисом.

— Здравствуйте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я — Снежана Соболева. Ваш новый креативный директор.

Мужчины переглянулись. Девушка — блондинка с короткой стрижкой и серьгами-кольцами, которые болтались чуть ли не до плеч — окинула меня взглядом, полным недоверия.

— Та самая Снежана? — спросила она. — Жена Соболева?

— Бывшая жена, — поправила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — И я предпочитаю, чтобы меня называли по фамилии Кононова. Моей фамилии. Не его.

Девушка поджала губы, но промолчала.

Я прошла в свой кабинет — светлая комната на четвёртом этаже с окнами во двор. Стены выкрашены в белый, на столе — новый ноутбук, блокноты, ручки. В углу — манекены, на вешалках — образцы тканей. Просто. Функционально. Идеально.

Я села за стол, положила руки на клавиатуру. Пальцы дрожали.

— Вдох-выдох, — сказала я себе. — Ты это заслужила. Ты это можешь. Ты это сделаешь.

В дверь постучали. Я не успела сказать «войдите», как дверь открылась.

На пороге стоял Гордеев.

Чёрный свитер, джинсы, лёгкая небритость. И глаза — серые, холодные, как московское небо в ноябре. Он держал в руках планшет и чашку кофе.

— Вы опоздали, — сказал он, входя. — На пять минут.

— Я не опоздала, — возразила я, вставая из-за стола. — Я пришла за две минуты до девяти. Это не опоздание.

— Вы опоздали на пять минут по моим часам, — он поднял запястье. На часах было 9:05. — Мои часы всегда спешат. Это моя маленькая проверка. Те, кто приходит вовремя по моим часам — получают бонус. Те, кто приходит вовремя по реальному времени — получают выговор.

— Это нечестно, — возмутилась я.

— Добро пожаловать в индустрию моды, — усмехнулся он. — Здесь вообще всё нечестно.

Он прошёл в кабинет, сел на стул напротив моего стола. Поставил чашку с кофе, положил планшет.

— Значит так, Соболева. — Он включил планшет, пролистал какие-то файлы. — Ваша команда — три человека. Артём — маркетолог, злой, как цепной пёс, но знает своё дело. Лена — пиарщица, стерва ещё та, но связи у неё такие, что она может организовать вам встречу с Анной Винтур за завтраком. И Костя — технолог, старый пердун, который работает в индустрии дольше, чем вы живёте на свете. Он ненавидит всех, особенно молодых выскочек. Но если он вас примет — вы сделаете невозможное.

Я слушала, запоминая. Артём — маркетолог. Лена — пиар. Костя — технолог. Моя команда. Моя армия.

— Почему они согласились работать со мной? — спросила я. — Они же профи. А я…

— А вы — никто, — закончил за меня Гордеев. — Простите, но это правда. В глазах индустрии вы — жена олигарха, которая десять лет шила подушки. — Он отпил кофе. — Но они согласились, потому что я им сказал: «Эта женщина создала «Метаморфозы». Если она сможет повторить — вы станете частью истории. Если нет — я уволю вас всех и найду других».