— Что это? — спросила она, забыв про слёзы.

— Контракт. — Я открыла папку, показала ей первый лист. — С Кириллом Гордеевым. Слышала о таком?

Тая вытаращила глаза. Она, как и любой человек, интересующийся модой, знала это имя. Гордеев был для индустрии тем, кем для Гарри Поттера — Волан-де-Морт. Тот, кого боятся произносить вслух. Тот, чьё слово — закон.

— Тот самый? — прошептала она. — Который пишет про моду? Которого все боятся?

— Да. — Я улыбнулась, чувствуя, как гордость распирает грудь. — Он предложил мне создать новый бренд. С нуля. За год. Коллекцию, команду, производство. Всё с нуля.

Тая смотрела на меня, открыв рот. Слёзы высохли, на щеках остались только мокрые дорожки.

— Мам, — выдохнула она. — Ты… ты согласилась?

— А ты как думаешь? — я подмигнула. — Я только что от него. Подписала контракт. В понедельник выхожу на работу.

— На работу? — Тая всё ещё не верила. — Но ты же… ты же десять лет не работала. Ты была дома. Ты готовила, убирала, нас воспитывала…

— И теперь я хочу, чтобы ты была рядом, — перебила я, беря её за руки. — Не как ученица. Как партнёр. Ты будешь помогать мне с эскизами. Ты будешь моим ассистентом. По субботам. Если, конечно, справишься со школой.

Тая смотрела на меня огромными глазами, в которых страх сменялся восторгом, а восторг — неверием.

— Ты серьёзно? — прошептала она. — Ты не шутишь?

— Абсолютно серьёзно. — Я улыбнулась, хотя внутри у самой всё дрожало. — Но есть условие: ты не ноешь. Ты работаешь. Ты учишься. И ты доказываешь своему отцу, что дизайн — это профессия. Самая лучшая профессия на свете. Потому что мы создаём красоту. А он просто её продаёт.

Тая всхлипнула в последний раз, вытерла нос рукавом и решительно кивнула.

— Я согласна. — Потом помолчала и добавила: — Мам, а ты правда думаешь, что у нас получится? Что мы сможем? Что я смогу?

Я посмотрела на её рисунки. На тонкие линии, на изящные силуэты, на цветовые решения — смелые, неожиданные, взрослые. И сказала то, во что сама верила всем сердцем:

— Правда. У нас всё получится. Потому что мы из тех, что не сдаются. — Я улыбнулась. — И ещё. Мы — женщины. А женщины, если уж решили что-то сделать, сделают это назло всем чертям, богам и бывшим мужьям.

Тая рассмеялась — первый раз за сегодняшний день. Смех был хриплым, с икотой, но настоящим.

— Мам, — сказала она, глядя на меня с обожанием, — ты крутая. Ты самая крутая мама на свете.

— Это ты ещё не видела меня на подиуме, — парировала я. — Вот когда мы запустим нашу линию, тогда и поговорим.

Из коридора донёсся топот маленьких ног. Звук, от которого земля дрожала, а соседи снизу начинали стучать по батареям. В кухню влетел Макар — мой ураган в кедах. Волосы дыбом, футболка вылезла из штанов, на щеке — след от варенья, в руке — игрушечный меч.

— Я убил дракона! — заорал он, размахивая мечом. — Он был огромный! С огненным дыханием! И я победил!

— Молодец, — сказала я, подхватывая его на руки. Он был тяжёлым, пах молоком, солнцем и немного — котом, с которым он, видимо, только что боролся. — А дракон хоть понял, что с ним сделали?

— Понял! — гордо заявил Макар. — Он убежал и больше не вернётся. Я его напугал!

— Ты у нас герой, — я поцеловала его в макушку. — Макар, а что такое собеседование?

— Ну, — он задумался, почесал нос, испачкав его в варенье, — это когда тебя проверяют, насколько ты крутой. И если ты крутой — тебя берут. А если нет — то нет.

— И как, я крутая? — спросила я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Детская непосредственность — лучшее лекарство от взрослой боли.

— Конечно! — Макар обнял меня за шею, чуть не задушив. — Ты самая крутая мама на свете! Даже круче, чем мама моего друга Коли. А у Коли мама — начальник полиции. Она может забрать в тюрьму любого!

— Ну, я буду начальником моды, — рассмеялась я. — Это, наверное, тоже круто.

— А папа круче? — спросил Макар, и в его голосе прозвучала детская надежда.

Тишина повисла в кухне. Тая отвернулась к окну, делая вид, что рассматривает эскизы. Я чувствовала, как она напряглась.

— Папа — крутой в другом, — осторожно сказала я, подбирая слова. — Он умеет продавать. А я умею создавать. Мы оба крутые, просто по-разному. — Я посмотрела на Макара, в его ясные, доверчивые глаза. — И мы оба тебя любим. Запомни это, Макар. Навсегда. Что бы ни случилось — папа тебя любит. И я люблю. И Тая любит. Мы — семья. Даже если живём не вместе.

— Ладно, — легко согласился сын и выскользнул из моих рук. — А можно мне борща? Тая сварила, а я хочу есть. Я же дракона победил, мне нужны силы.

— Можно, — сказала Тая, всё ещё не поворачиваясь. — Тарелка на плите.

Макар убежал, гремя ложкой. Я осталась сидеть на кухне, смотря на разбросанные эскизы, на заплаканную дочь, которая теперь усердно делала вид, что её ничего не происходит, на убегающего сына, который уже забыл, о чём мы говорили, потому что в его возрасте всё забывается быстро. Кроме обид. Обиды запоминаются навсегда.

— Тая, — позвала я.

Она обернулась. Глаза сухие, лицо спокойное. Маска. Моя маска. Я узнала её — носила десять лет.

— Ты как? — спросила я.

— Нормально, — ответила она. — Всё нормально, мам. Я справлюсь.

— Знаешь, — я подошла к ней, обняла снова. — Ты имеешь право злиться на него. Имеешь право плакать. Имеешь право не прощать. Никто не требует от тебя быть сильной всё время.

— А если я не буду сильной, то кто будет? — спросила она, и в этом вопросе было столько взрослой горечи, что у меня защемило сердце.

— Я, — сказала я. — Я буду сильной за нас обеих. А когда я устану — ты подхватишь. Так и будем по очереди. Договорились?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

— Договорились.

Я отпустила её, подошла к холодильнику. Достала бутылку дешёвого шампанского — осталась с прошлого Нового года, когда Андрей уехал в Милан, а мы с детьми праздновали вдвоём. Открыла. Пробка выстрелила в потолок, и Макар закричал из коридора: «Мама, не убивай драконов без меня!».

— За нас, — сказала я, поднимая бокал. — За новую жизнь. За «Метаморфозы-2». И пусть Гордеев подавится своей критикой. А Андрей — своим бароло. Мы им покажем.

Тая взяла свой бокал — детский, с котятами и соком — и чокнулась со мной.

— За нас, мам, — сказала она. — За то, что мы — Громовы. И мы не сдаёмся.

Мы выпили. Шампанское было кислым, дешёвым, с неприятным послевкусием. Но оно казалось нам самым вкусным в мире.

За окном темнела Москва. Зажигались огни — миллионы маленьких солнц, которые горели в окнах, освещали улицы, превращали город в гигантский светящийся организм. Где-то там, в стеклянной башне на «Красном Октябре», сидел человек с глазами цвета мокрого асфальта и, наверное, думал о том, какую ошибку он только что совершил, наняв эту сумасшедшую домохозяйку.

Но я знала: никакой ошибки не было. Было начало. Начало чего-то грандиозного, безумного, прекрасного.

Как моя жизнь. Которая только начиналась.

Я убрала со стола, помыла посуду, проверила у Макара уроки (он сделал только математику, русский «забыл», а чтение «неинтересное»), помогла Тае собрать эскизы в папку (она решила переделать половину, потому что «после разговора с тобой, мам, я поняла, что могу лучше»). Потом уложила детей спать — Макар потребовал сказку про дракона, которого победил сегодня утром, Тая сказала, что «уже большая для сказок», но я всё равно поцеловала её в лоб, и она не отстранилась.

А потом я осталась одна.

Сидела на кухне, пила остывший чай, смотрела на ночной город. В голове роились мысли — планы, идеи, сомнения, страхи. Я прокручивала сегодняшнее собеседование, каждое слово Гордеева, каждый его взгляд. «Вы — злая. Вы — голодная. Вы — волчица».

Он видел меня. Насквозь. Как рентген. Увидел ту, которую я прятала десять лет. Ту, которую я сама забыла. И теперь эта «волчица» проснулась. Она была голодной, злой и очень опасной.