— Я только что спас твою звезду, — лениво отозвался он. — Иначе бы ты сейчас пиарила не бренд, а некролог.

— Он преувеличивает, — вмешалась я. — Всего лишь небольшая паническая атака.

— Небольшая, — фыркнула Лена. — Штаб по эвакуации уже почти созвали. — Она наконец позволила себе улыбнуться. — Ты понимаешь, что они сейчас там творят?

— Кто? — я не сразу включилась.

— Инвесторы, — почти пропела она. — Эти… мужики в серых костюмах. Они дерутся за право «обсудить сотрудничество» первыми. Один только что заявил, что готов закрыть нам производство на полгода вперёд «без права второго мнения».

У меня закололо в груди. Не от страха — от размера ставки.

— И ещё, — добавила Лена, хитро прищурившись. — Твой бывший дёрнул сюда одного очень шумного блогера, чтобы тот высрал пост «какой же это плагиат Соболева». Только… — она развернула ко мне экран телефона. — Только этот придурок снял три сторис, как он в слезах под «Феникса» пишет: «Я ненавижу признаваться, но это гениально».

На видео мужик лет под тридцать в бесформенном худи всхлипывал, размазывая тушь (или что там у него было под глазами), и шептал в камеру:

— Это… Это не мода, это… сука, терапия!

Я неожиданно засмеялась. Высоким, чуть истеричным смехом. Слёзы снова выступили в глазах — но уже от облегчения.

— Так, — Лена хлопнула ладонями. — Сейчас будет вторая серия. Тебя ждёт пресса. Нужно сказать пару вещей — чётко, умно и с таким лицом, как будто ты десять лет только этим и занималась.

— Я… не уверена, что…

— Она готова, — перебил Гордеев. Его ладонь лёгко, почти незаметно коснулась моей руки. Одно короткое сжатие. — Иди, Громова. У тебя только что родился бренд. Теперь ему нужно имя в головах.

Я встала. Ноги всё ещё были ватными, но внутри что-то встало на место. Хребет.

— Пошли, — сказала я себе. — Ты не для того десять лет дохла, чтобы сейчас поползти.

И пошла.

9. Пресс-зона: я впервые говорю вслух то, что боялась думать

Пресс-зона была импровизированной — баннер «Свободы», пара софитов, микрофонная стойка и полукруг людей с телефонами, диктофонами, живыми глазами.

— Снежана! — первая выкрикнула девушка с коротким синим каре. — Это правда, что вы сознательно назначили свой показ в один день с показом вашего бывшего мужа, чтобы создать «информационный конфликт»?

Я усмехнулась:

— Если бы я умела так всё просчитывать, я бы сейчас владела половиной Москвы.

Кто-то хмыкнул.

— А если серьёзно, — продолжила я, — я не сверяю календарь своей жизни с чужим. Я сверяю его с собой. Сегодня — день, когда я была к этому готова. Остальное — совпадения и фантазии.

— Вас не пугает, что в профессиональной среде уже пишут: «В «Свободе» чувствуется рука школы Sobolev Fashion House»? — другой вопрос. Голос с лёгкой издёвкой.

— Меня это забавляет, — честно сказала я. — Потому что я очень хорошо знаю, чья именно рука чувствовалась в «Sobolev Fashion House» все эти годы.

В зал пробежала волна смешков и перешёптываний.

— Вы хотите сказать, что Андрей Соболев пользовался вашими идеями? — уточнила журналистка с красной помадой.

Я вдохнула. В голове мелькнули ночи у швейной машины, эскизы, которые «не подойдут для Дома, но ты сошьёшь подружке, да?», его фраза: «Любимая, ты же не против, если мы поставим твою идею, но без твоей подписи?»

— Я хочу сказать, — медленно начала я, — что за очень многими успешными мужчинами в креативных индустриях стоят женщины, чьи имена не попали ни в один пресс-релиз. Жёны, любовницы, «домашние дизайнеры», «кустари», как нас там только не называют. — Я посмотрела в камеры. — Я была одной из них. Десять лет.

За моей спиной я кожей ощущала присутствие Гордеева. Как тень. Как стену.

— «Свобода» — это не про месть. И не про войну брендов, — продолжила я. — Это про то, что я больше не согласна быть чьей-то безымянной музой. Я — автор. И впервые ставлю свою подпись под тем, что делаю.

— Но ваш бывший муж сегодня показывает платье, очень похожее по крою на один из ваших старых эскизов, — влез какой-то особенно ретивый парень в толстых очках. — В интернете уже сравнивают. Как вы это прокомментируете?

Вот оно. Удар под дых. Прямо куда надо.

Я улыбнулась — медленно.

— Я никогда не боялась сравнений, — сказала я. — Наоборот, они расставляют всё по местам. У меня есть архив. На бумаге. И на видео. Дата, время, подписи. И если кому-то правда интересно, откуда растут ноги у того кроя… — я достала из внутреннего кармана телефона, открыла сохранённый ролик, который Тая прислала мне минуту назад, — я с удовольствием это покажу.

На экране — я, заметно младше, с животом, в застиранной футболке, примеряю на Андрея кусок ещё не сшитого платья. Он смеётся, вертится перед зеркалом, говорит в камеру: «Если ты это кому-то покажешь, Громова, я тебя убью. Это слишком хорошо. Это только наше».

Дата — десять лет назад.

— Иногда прошлое само говорит, — сказала я тихо, поворачивая экран к ближайшей камере. — Но, честно? — я снова подняла взгляд на зал. — Мне гораздо интереснее говорить о будущем. Не о том, кто у кого что украл. А о том, что я собираюсь создавать дальше. Уже под своим именем.

Я почувствовала, как напряжение в зале сменилось на что-то другое. Любопытство. Уважение. Жажду драмы, конечно — но уже не такой дешёвой.

— Как бы вы одним словом охарактеризовали ваш сегодняшний показ? — последовал вопрос.

Я подумала секунду.

— Честный, — ответила я. — Это самое страшное и самое прекрасное, что можно себе позволить в этой индустрии.

Когда поток вопросов иссяк, Лена буквально выдернула меня из круга микрофонов.

— Браво, — прошипела она. — Без истерик, без слюней, но при этом с зубами. Я горжусь тобой, Громова. И ненавижу. Потому что теперь мне работать в три раза больше.

— Ты же этого хотела, — выдохнула я, чувствуя, как внутри снова накатывает усталость.

— Я хотела хайпа, — честно ответила она. — А ты, зараза, принесла ещё и смысл. Теперь придётся соответствовать.

Она оттолкнула кого-то плечом и исчезла в толпе.

Я стояла в полутёмном коридоре, прислонившись затылком к прохладной стене, и впервые за весь день позволила себе просто… быть. Без слов, без планов, без страха.

— Громова, — раздался рядом голос, уже почти знакомый. — Ты только что публично объявила войну не только бывшему мужу, но и половине патриархальной индустрии. Поздравляю. Теперь назад дороги нет.

— А я и не планировала назад, — ответила я, поворачиваясь к нему.

Гордеев стоял, чуть склонив голову набок. В глазах — то самое: не просто интерес. Оценка равного.

— Как вы? — спросил он.

Я прислушалась к себе. Сердце всё ещё колотилось часто, но не срывалось в штопор. Руки дрожали меньше.

— Жива, — сказала я. — И, кажется, впервые за много лет — настоящая.

Он усмехнулся.

— Привыкайте, — сказал он. — Это затягивает.

И протянул руку — не так, как мужчина женщине, а как партнёр партнёру. На этот раз я вложила свою ладонь в его спокойно, без внутренней истерики.

Его пальцы сжали мои. Крепко. Ровно настолько, чтобы я почувствовала: это не «утешить», не «поддержать». Это: «мы в этом замесе вместе».

Я кивнула.

— Пошли обратно, — сказала я. — У нас впереди ещё инвесторы, дети, родители и Лена в состоянии экстаза. Нам обоим придётся пережить этот вечер.

— Нам? — приподнял бровь он.

— А вы думали, я вас отпущу? — я улыбнулась. — Вы сами говорили: вы в меня вложились.

— Чёрт, — хмыкнул он. — Вот что бывает, когда даёшь волчице свободу.

— Она возвращается за тобой, — ответила я.

И, не отпуская его руки, шагнула обратно в оглушающий, липкий, прекрасный хаос своего первого по-настоящему собственного успеха.

Где-то внутри — очень глубоко — всё ещё сидел страх. Но поверх страха уже нарастал другой слой.

Вкус.

Вкус власти над собственной жизнью.