Его привезли на скорой через двенадцать минут после выстрела. Врач скорой, пожилой мужик с усталыми глазами, сделал все, что мог в полевых условиях: обезболивающее, давящая повязка, доступ к вене. Но когда каталку вкатили в приемник, он только покачал головой.

— Огнестрел грудной клетки. Предположительно задета подключичная артерия. Состояние крайне тяжелое. Нужна экстренная операция.

Медсестра на ресепшене тут же схватилась за трубку — вызывать сосудистого хирурга. А в кармане куртки Макса, которую с него срезали в машине скорой, завибрировал телефон. На экране высветилось: «Вика (не отвечать, бесит)».

Телефон звонил и звонил, пока медсестра не сбросила вызов — не до того.

Вика в этот момент мерила шагами свою квартиру. Она набрала Макса раз двадцать. Потом еще десять. Потом позвонила Мите.

— Он не отвечает, — голос у нее был такой, что Митя сразу все понял.

— Я еду к нему домой, — сказал он.

— Я тоже.

Они встретились у подъезда Макса через двадцать минут. Ключа ни у кого не было, но консьержка, увидев знакомое лицо Мити (тот бывал здесь часто), сказала, что Максим не возвращался.

— А где он? — тупо спросила Вика, хотя уже знала ответ. Он где-то, где не берет трубку. А Макс не брал трубку только в двух случаях: когда был смертельно обижен или когда... когда не мог взять.

Второй вариант леденил кровь.

Стас подключился через полчаса после того, как Митя обзвонил все ближайшие бары и больницы. В седьмой больнице, куда он дозвонился по старой дружбе (у него там работал однокурсник), ему сказали: «Да, поступил. Огнестрел. Тяжелый. Оперируют». Стас выслушал, положил трубку и повернулся к Софии, которая сидела рядом и не сводила с него глаз.

— Жив, — сказал он. — Но все плохо.

Через час вся компания была в больнице. Илона, забывшая про гордость и разрыв, примчалась первой: у нее были связи в этой больнице, и она уже успела прорваться к заведующему хирургией, чтобы узнать подробности. Вика сидела в коридоре на железном стуле, обхватив себя руками, и выглядела как человек, которому сообщили, что мир перестал вращаться. Митя стоял рядом, не зная, что сказать. Стас и София принесли кофе, который никто не пил.

Пять часов спустя из операционной вышел хирург. Это был высокий, сутулый мужчина с лицом человека, который за последние сутки постарел лет на десять. Стас знал его — Семенов, хороший сосудистый хирург, один из лучших в Москве.

— Ну что? — спросил Стас, хотя по лицу коллеги уже все понял.

— Тяжелый случай, — Семенов снял шапочку и вытер пот со лба. — Стреляли из травмата, но ствол переделанный, кустарный. По сути, уже не травмат, а самопал. Плюс выстрел почти в упор. Пуля прошла в миллиметре от подключичной артерии. Если бы попала — он бы умер на месте. А так... задела верхушку легкого. Мы сделали резекцию, восстановили сосуды. Он потерял много крови, но молодой, здоровый, сердце — как у быка. Должен выкарабкаться.

— Переделанный травмат... — повторил Стас. — Ясно.

— Ты знаешь, какая у переделанных убойная сила? — Семенов покачал головой. — Твоему другу повезло. Реально повезло.

— Я запомню, — тихо сказал Стас.

— Должен? — зацепилась за слово Вика.

— Мы сделали все, что могли, — мягко сказал Семенов. — Сейчас он в реанимации, на ИВЛ. Ближайшие сутки — критические. Если переживет их, то пойдет на поправку.

Вика встала со стула. Лицо у нее было белое, как та простыня, под которой мог бы лежать Макс, если бы все пошло иначе.

— Можно к нему?

— Пока нет. Реанимация — закрытое отделение. Завтра, возможно, пустят на пять минут. Ближайшего родственника.

— Я его девушка, — сказала Вика и тут же осеклась. Потому что в последний раз, когда они виделись, она орала на него и говорила, что любая нормальная женщина от него сбежит.

— Я его лучший друг, — сказал Митя.

— Я его лечащий врач, если потребуется, — добавил Стас. — Семенов, я могу зайти?

— Ты — можешь. Как коллега. На две минуты.

Стас накинул халат и вошел в реанимацию. Макс лежал на койке, опутанный проводами и трубками. Аппарат ИВЛ мерно дышал за него. Лицо было серым, на груди — белая повязка, под которой скрывался аккуратный шов. Без своей дурацкой куртки и вечной ухмылки Макс выглядел непривычно — почти беззащитно.

— Ну что, герой, — тихо сказал Стас, садясь рядом, — доигрался? Говорил я тебе: ружье на стене. Правда, я думал, это метафора, а не травмат какого-то ревнивого мужа.

Макс не ответил. Только пикал кардиомонитор.

— Ты это, давай, выкарабкивайся, — голос у Стаса дрогнул. — Там Вика с ума сходит. И Митя без тебя сопьется. И Илона снова начнет меня шантажировать, если ты помрешь, потому что ей нужен будет новый объект для сведения людей. А я не хочу. Я только-только нашел Софию. В общем, ты нам нужен. Живой и желательно не слишком тупой.

Писк кардиомонитора чуть ускорился. Стас усмехнулся.

— Слышишь меня, да? Вот и славно.

Он вышел из реанимации и кивнул друзьям.

— Живой. Пока.

В коридоре повисла тишина. А потом Вика вдруг всхлипнула — впервые за много лет. Она плакала скупо, без завываний, просто слезы текли по щекам, и она их даже не вытирала. София села рядом и просто обняла ее. За столько лет дружбы они прошли через многое, но именно сейчас, в больничном коридоре, их сестринская связь стала еще крепче.

— Он выкарабкается, — сказала она. — Это же Макс. Он слишком упрямый, чтобы умереть.

— Если он выкарабкается, я его убью, — сквозь слезы сказала Вика. — Сначала обниму, а потом убью. За то, что он с этой... с этой фифой. За то, что ушел. За то, что трубку не брал.

— Это по-нашему, — хмыкнул Митя. — Ты, главное, скажи ему это, когда он очнется. Ему понравится.

Они остались в больнице на всю ночь. Илона привезла пледы и термос с чаем — она была практичной женщиной даже в разгар трагедии. Митя, увидев ее, замялся.

— Спасибо, — сказал он.

— Не тебе, а Максу, — отрезала Илона. — Ты тут вообще ни при чем. Мы в ссоре, если ты забыл.

— Я помню.

— Вот и сиди молча.

Она устроилась на соседнем стуле, и они просидели так бок о бок несколько часов, не разговаривая, но почему-то именно в этом молчании было больше близости, чем во всех их предыдущих спорах. В три часа ночи Митя заметил, что Илона уснула, и аккуратно поправил на ней плед. Она не проснулась, но почему-то улыбнулась во сне.

Стас и София вышли на улицу подышать воздухом. Декабрьская ночь была холодной и ясной — наконец-то выглянули звезды. София прижалась к Стасу и тихо спросила:

— Ты ведь знаешь, кто в него стрелял?

Стас помолчал.

— Догадываюсь. Полиция уже задержала стрелявшего. Это муж той женщины, с которой Макс... Ну, ты поняла. Он следил за женой, увидел Макса, психанул. У него был травматический пистолет, переделанный под боевые патроны. Все банально до тошноты. Ревность, глупость, алкоголь.

— Макс не знал, что она замужем?

— Думаю, не знал. Хотя, зная Макса, он мог и не спросить. Он вообще редко задает вопросы, ответы на которые могут ему не понравиться.

София покачала головой.

— Он ведь хороший человек. Просто... потерянный.

— Они с Викой оба потерянные, — сказал Стас. — Может, поэтому их так тянет друг к другу. Два потерянных человека иногда находят общий маршрут.

Следующие сутки тянулись бесконечно. Макса перевели из реанимации в палату интенсивной терапии — это был хороший знак. Он все еще был без сознания, но уже дышал сам. Врачи говорили, что это вопрос времени: организм молодой, сильный, должен справиться.

Вика не уходила из больницы. Она взяла отпуск за свой счет (Митя только махнул рукой — какие могут быть счеты, когда такое), и теперь сидела в коридоре с книжкой, которую не читала, и ждала. Рядом сменялись друзья: то Митя принесет поесть, то Илона (которая все еще делала вид, что с Митей не разговаривает, но еду передавала исправно), то Стас с Софией.

На третий день Макс открыл глаза.

Это произошло в десять утра. Вика как раз вышла в туалет, а когда вернулась, увидела, что медсестра суетится вокруг его койки, а кардиомонитор пищит в ускоренном ритме.