— Тогда не ждите, — прошептала она.

Его рука легла на её затылок — большая, тёплая, пальцы зарылись в волосы. Он притянул её к себе — не резко, как в прошлый раз, а... властно. Так, как двигается человек, который наконец перестал сдерживаться. Его губы накрыли её губы — и это был не тот жёсткий, требовательный поцелуй из кабинета. Это был поцелуй-жажда, поцелуй-голод. Поцелуй человека, который месяц представлял этот момент — и теперь не мог насытиться.

Ванесса ответила — сразу, без колебаний. Её губы раскрылись навстречу, её руки легли на его плечи, её тело прижалось к нему. Она чувствовала его всего — жар его груди сквозь тонкую ткань рубашки, напряжение его мышц и биение его сердца.

Поцелуй углубился. Его язык скользнул в её рот — требовательно, жадно, — и Ванесса застонала. Тихо, сдавленно, не в силах сдержаться. Этот звук словно сломал что-то в Дамиане. Его руки сжались сильнее — одна на её затылке, вторая легла на талию, притягивая её ещё ближе, так близко, что между их телами не осталось воздуха.

— Ванесса, — выдохнул он, отрываясь от её губ. Его голос был хриплым, срывающимся. — Я... я не могу... нежно.

— Не надо нежностей, — перебила она, глядя ему в глаза. Её собственное дыхание сбилось, грудь вздымалась часто-часто, а внизу живота разливался жар — тягучий, сладкий, требовательный. — Я не хочу нежно. Я хочу вас, сейчас и всего.

Он на мгновение замер, глядя на неё. Его глаза, серые, глубокие, полыхнули чем-то тёмным, первобытным. А потом он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила, — и понёс в спальню.

Грета на своём кресле замерла, точно настоящая статуя. Её глаза были закрыты, но крыло — определённо — дрогнуло. Впрочем, Ванессе было всё равно. Сейчас для неё существовал только один человек.

Он опустил её на кровать и навис над ней, опираясь на руки. Свет камина из гостиной пробивался через приоткрытую дверь, рисуя золотые полосы на его лице, на его плечах и белой ткани рубашки. Он смотрел на неё сверху вниз — и в его взгляде было что-то, от чего у Ванессы перехватило дыхание.

— Вы прекрасны, — сказал он. Его голос дрожал.

— Вы тоже, — ответила она. — Особенно без мантии. И без... всего.

Он усмехнулся — коротко, скупо, — и наклонился к ней.

Их губы встретились снова — и на этот раз поцелуй был другим. Медленнее, глубже. Он целовал её, будто пробовал на вкус, словно запоминая каждое движение её губ, каждый отклик её языка. Его рука скользнула по её плечу, по ключице, по тонкой ткани ночной рубашки — и Ванесса выгнулась навстречу, не в силах лежать неподвижно.

— Вы дрожите, — заметил он, отрываясь от её губ.

— Это не от страха.

— А от чего?

— От... — она запнулась, подбирая слово, — ...ожидания. Я ждала месяц. Месяц представляла, как это будет. И теперь...

— И теперь? — его губы скользнули по её шее — легко, едва касаясь, — и Ванесса задохнулась.

— Это лучше, чем я представляла, — выдохнула она.

Он застонал — низко, глухо, — и его поцелуи стали жарче. Он целовал её шею, плечи, ключицы, спускаясь всё ниже. Его пальцы нашли край её рубашки, потянули вверх — и она помогла ему, приподнялась, позволяя ткани соскользнуть. Рубашка упала на пол, и Ванесса осталась обнажённой — впервые перед ним, в свете камина.

Он замер.

— Ванесса, — выдохнул он. Только имя. Но в том, как он его произнёс, было всё: восхищение, желание, благодарность, любовь.

— Не смотрите так, — прошептала она, краснея. — Я не... я обычная. Конопатая, рыжая, не как те леди из Совета...

— Вы, — перебил он, и его голос прозвучал почти сердито, — самая красивая женщина, которую я видел. — Он коснулся её щеки, провёл пальцем по россыпи веснушек на скуле. — Каждая веснушка, каждая чёрточка. Вы — прекрасны и вы — моя.

Он наклонился и поцеловал её веснушки — одну за другой, медленно, трепетно. Ванесса зажмурилась. От его губ по коже разливалось тепло — горячее, покалывающее, — и каждый поцелуй отдавался где-то глубоко внутри, в том месте, где уже полыхал пожар.

— Дамиан, — прошептала она. — Пожалуйста...

— Что?

— Не останавливайтесь.

Его губы спускались ниже — по шее, по груди, по животу. Его руки гладили её бока, талию, бёдра — везде, где только могли дотянуться. Он изучал её тело, как изучал древние манускрипты — тщательно, внимательно, с благоговением. И каждое его прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение губ и пальцев заставляло Ванессу стонать — тихо, сдавленно, не в силах сдерживаться.

Её пальцы скользнули по его плечам, по груди, по животу — твёрдому, с рельефными мышцами под горячей кожей. Она потянула его рубашку вверх, и он помог ей снять её — резким движением, через голову. Рубашка полетела на пол.

Ванесса замерла, разглядывая его. Широкие плечи, сильные руки, грудь, покрытая старыми шрамами — следами боёв, допросов, покушений. Узкая талия. И ниже — то, что заставило её сглотнуть и покраснеть ещё сильнее.

— Вы... — начала она.

— Я знаю, — перебил он. — Шрамы. Это профессиональное.

— Я не о шрамах, — прошептала она. — Я о... — она запнулась, не зная, как сказать.

Он понял и усмехнулся — коротко, с тенью того самого мужского самодовольства, которое бывает у всех мужчин, когда женщина смотрит на них вот так.

— Это тоже профессиональное, — сказал он. — Верховный инквизитор должен быть... внушительным во всём.

Ванесса прыснула — нервно, возбуждённо.

— Вы шутите. Сейчас, в такой момент.

— Я учусь, — ответил он. — У вас.

И снова поцеловал её — на этот раз жёстче, требовательнее. Его тело прижалось к ней — горячее, тяжёлое, настоящее. Она чувствовала его всего — каждую мышцу, каждый шрам, каждый дюйм его кожи.

Ванесса ожидала, что верховный инквизитор, привыкший всё контролировать, будет контролировать и это. Но он терял контроль — с каждым движением, с каждым поцелуем, с каждым прикосновением. Его руки дрожали, когда он касался её. Его дыхание сбивалось, когда она отвечала на его ласки. Его губы шептали что-то, но она не разбирала слов, только интонацию: жаркую, отчаянную, полную подавляемой годами страсти.

Он вёл — но не как инквизитор, а как мужчина, который наконец получил то, чего хотел. И она — Ванесса Тиррен, которая всю жизнь делала всё наперекор, которая спорила, возражала, шантажировала и никогда не подчинялась, — она подчинилась. Не потому, что он заставил. А потому, что ей захотелось.

Когда он вошёл в неё — медленно, осторожно, давая ей время привыкнуть, — она вскрикнула. Не от боли, от ощущения, что они наконец стали одним целым. Он замер, глядя на неё — проверяя, не сделал ли больно. Она обхватила его ногами, притянула ближе и прошептала:

— Не останавливайтесь. Никогда не останавливайтесь.

И он не остановился.

Они двигались вместе — сначала медленно, неуклюже, приноравливаясь друг к другу. Потом быстрее. Ритм нарастал — как волна, как шторм, как та самая буря, которую Ванесса чувствовала в его ауре с первого дня. Его движения становились резче, глубже, требовательнее. Её стоны — громче, свободнее, без стеснения. Она впивалась пальцами в его плечи, выгибалась навстречу, встречала каждый его толчок — и с каждым движением пожар внутри неё разгорался всё сильнее.

— Ванесса, — хрипел он, — я... я не могу... вы... вы такая...

— Не говорите, — выдохнула она. — Просто... просто...

Он понял и замолчал.

Остались только движения, только жар и его тело в ней. Только её стоны и его хриплое дыхание. Нарастающее, невыносимое, ослепительное напряжение, вдруг взорвалось, разлетелось на тысячи осколков, захлестнуло её волной чистого наслаждения.

Ванесса закричала — не сдерживаясь, не стесняясь, — и он последовал за ней. Она почувствовала, как его тело напряглось, как он замер на мгновение, а потом — с глухим, сдавленным стоном — рухнул на неё, тяжело дыша.

Несколько минут они лежали неподвижно. Его вес прижимал её к постели — тяжёлый, но приятный. Его сердце колотилось где-то у её груди — быстро, оглушительно, постепенно замедляясь. Его дыхание — горячее, влажное — касалось её шеи. Она обнимала его, гладила по спине, по волосам, по плечам — и чувствовала, как внутри разливается покой. Глубокий, тёплый и настоящий.