— Я понимаю, — тихо сказала она. — Простите.

— Простите, — эхом повторил он. — Вы говорите «простите», а завтра снова что-нибудь натворите.

— Я постараюсь не...

— Вы не постараетесь. Вы не умеете стараться. Вы умеете только действовать. — Он отпустил её плечи и отступил на шаг. — Значит, мне нужно научить вас по-другому.

— Научить?

— Да. — Он подошёл к столу и выдвинул ящик. — Вы не понимаете слов. Возможно, вы поймёте... опыт.

Ванесса увидела, что он достаёт из ящика наручники. Те самые, из пыточной, с розовыми чехлами, которые она связала две недели назад.

— Что вы...

— Это воспитательная мера, — произнёс Дамиан, приближаясь к ней. — Строго в образовательных целях.

— Вы собираетесь надеть на меня наручники?!

— Да.

— За то, что я принесла чай?!

— За то, что вы вошли без разрешения в кабинет во время допроса и подвергли себя опасности. — Он взял её за запястье. — Это не наказание. Это урок.

Ванесса попыталась вырвать руку, но он держал крепко. Холодный металл обхватил запястье — раз, и защёлкнулся. Второй наручник — на вторую руку. Розовая шерсть смягчала холод стали, но всё равно было... странно, страшно и...

Она не могла подобрать слово.

— Вы останетесь здесь, — сказал Дамиан, отступая на шаг. — На час. Может, на два. Пока не усвоите: в мой мир нельзя вламываться без разрешения.

— Вы не можете меня запереть! — возмутилась Ванесса. — Я ваша жена!

— Именно поэтому. — Он скрестил руки на груди. — Я не могу запереть постороннего, но жену — могу.

— Это... это...

— Это справедливо, — закончил он. — Вы вторглись в мой мир. Теперь побудьте в нём, на моих условиях.

Ванесса дёрнула руками. Наручники звякнули, но не поддались. Магические — она чувствовала лёгкое покалывание, блокирующее физическую силу. Розовые чехлы мягко облегали запястья, и от этого было ещё более... унизительно.

Дамиан стоял напротив, прислонившись к столу. Он смотрел на неё — и его взгляд был странным. Не гневным. Не холодным. А... изучающим. Будто он сам не до конца понимал, что делает.

— Вам удобно? — спросил он.

— Что?!

— Чехлы. Вы связали их, чтобы руки не мёрзли. Я проверяю, работают ли они.

— Вы издеваетесь?!

— Нет. Я проявляю заботу о вашем же изобретении.

Ванесса задохнулась от возмущения. Он стоял — спокойный, собранный, — и спрашивал, удобно ли ей в наручниках, которые она сама же и украсила! Это было... невыносимо. И почему-то — смешно. Если бы она не была так зла, она бы рассмеялась.

— Час, — сказала она. — Один час. А потом вы меня отпустите.

— Возможно.

— Что значит «возможно»?!

— Это значит, что всё зависит от вашего поведения.

Ванесса прищурилась.

— А если я буду хорошо себя вести?

— Тогда, возможно, я отпущу вас раньше.

— А если плохо?

— Тогда, — он чуть наклонил голову, — я придумаю что-нибудь ещё.

В кабинете повисла тишина. Ванесса стояла посреди комнаты, в наручниках, и смотрела на своего мужа. Он смотрел на неё. И что-то в воздухе между ними сгущалось — не гнев, не страх, а что-то третье. Что-то, чему Ванесса не могла подобрать названия.

— Вы специально это делаете, — произнёс Дамиан.

— Что именно?

— Провоцируете меня. — Он оттолкнулся от стола и шагнул к ней. — Вы специально переходите все границы, чтобы посмотреть, что я сделаю.

— Я не...

— Вы, — перебил он. — Я знаю вас уже три недели. Вы — самая предсказуемо непредсказуемая женщина из всех, кого я встречал. Вы всегда идёте до конца. Всегда проверяете пределы. Всегда... — он остановился прямо перед ней, — ...провоцируете.

Ванесса подняла голову. Он стоял слишком близко. Намного ближе, чем допускали приличия. Его грудь почти касалась её плеча. Его дыхание касалось её виска. Наручники холодили запястья, но остальное тело горело.

— Может быть, — сказала она, и голос её прозвучал тише, чем она хотела. — Может быть, вы и правы. И что вы с этим сделаете?

Он замер.

Его глаза впились в неё, что-то в них изменилось. Гнев ушёл, страх ушёл, осталось только... напряжение. Густое, как патока, звенящее, как натянутая струна.

— Вы спрашиваете, что я сделаю? — произнёс он, и голос его стал ниже, глубже. — Вы действительно хотите это знать?

— Да, хочу.

Он не ответил словами.

Вместо этого он прижал её к стене — к той самой стене с картой империи, — и поцеловал.

Жёсткий, требовательный, почти грубый поцелуй — поцелуй человека, который двадцать лет сдерживал себя и наконец перестал. Его губы впились в её, его руки легли на её плечи, прижимая к стене, его тело прижалось к ней — горячее, твёрдое, настоящее.

Наручники звякнули.

Ванесса ответила.

Она сама не ожидала этого. Её губы раскрылись навстречу, а тело выгнулось, прижимаясь к нему, руки — скованные, беспомощные — потянулись вверх, и пальцы коснулись его груди. Она чувствовала его сердцебиение — быстрое, оглушительное, совсем не такое, как обычно. Она чувствовала его дыхание — прерывистое, горячее. Она чувствовала его всего — и это было... ошеломляюще.

Поцелуй длился вечность. Ванесса потеряла счёт времени. Мир сузился до одной точки — до точки соприкосновения их губ, их тел, их дыхания. Всё остальное исчезло: кабинет, карта, наручники, страх и злость. Остались только он и она. И это дикое, подавляемое, но наконец прорвавшееся желание.

А потом он остановился.

Резко, почти грубо. Отстранился, отпустил её плечи и отступил на шаг. Его лицо было бледным, дыхание — тяжёлым, а в глазах горела страсть такой силы, какой Ванесса никогда раньше не видела.

— Не сегодня, — произнёс он, и голос его прозвучал хрипло. — Идите спать.

— Что? — выдохнула Ванесса. Её губы всё ещё горели. Её тело всё ещё дрожало. Её разум всё ещё был где-то там, в моменте поцелуя.

— Идите. Спать. — Он отвернулся и отошёл к столу. — Сейчас.

— Но...

— Это приказ.

Ванесса стояла, прижавшись к стене, и смотрела на его спину. Его плечи были напряжены, а руки сжаты в кулаки. Он сдерживался из последних сил.

— Наручники, — сказала она. — Вы не сняли наручники.

Дамиан обернулся. Его взгляд упал на её запястья — всё ещё скованные, в розовых чехлах. Он взмахнул рукой — и наручники с тихим щелчком раскрылись и упали на пол.

— Идите, — повторил он. — Пожалуйста.

«Пожалуйста». Он сказал «пожалуйста». Впервые за всё время.

Ванесса оттолкнулась от стены, машинально подобрала наручники и пошла к двери. У порога она обернулась.

— Дамиан, — позвала она.

Он поднял взгляд.

— Я не жалею, — сказала она. — О том, что вошла. О том, что... — она запнулась, — ...что вы поцеловали меня. Я не жалею.

Он смотрел на неё и в его глазах — она готова была поклясться — промелькнуло что-то, похожее на благодарность.

— Я тоже, — сказал он. — Но это ничего не меняет.

— Меняет, — возразила она. — Это меняет всё.

Ванесса вышла.

Коридор плыл перед глазами. Она шла, прижимая к груди наручники с розовыми чехлами, и чувствовала, как её тело всё ещё дрожит. Губы горели, сердце колотилось, а в голове крутились обрывки мыслей: «он поцеловал меня», «сказал "пожалуйста"», «почему он остановился», «я хочу, чтобы он никогда не останавливался».

Она вошла в свою гостиную. Грета сидела на кресле и смотрела на неё круглыми жёлтыми глазами.

— Ты, — произнесла гаргулья, — выглядишь как человек, которого только что поцеловали.

— Откуда ты...

— У тебя губы красные и глаза блестят. — Грета скрестила крылья. — Я старая и видела многое. Я знаю, как выглядят женщины после поцелуев.

Ванесса опустилась в кресло напротив.

— Он поцеловал меня, — сказала она. — А потом остановился. Сказал: «Не сегодня. Идите спать».

— И ты пошла?

— Он сказал «пожалуйста».

Грета помолчала.

— «Пожалуйста», — повторила она. — Верховный инквизитор сказал «пожалуйста». Это... значительно.