— Госпожа Тиррен, — произнёс он, и голос его прозвучал ниже обычного, — вы были в моей спальне.

Это был не вопрос. Это была констатация факта.

— Да, — ответила Ванесса, откладывая вязание. — Я поменяла бельё.

— Вы поменяли бельё. В моей спальне.

— На льняное, — уточнила она. — Полезно для кожи. Шёлк собирает пыль и не пропускает воздух. Лён дышит и он теплее.

Дамиан смотрел на неё. Тени за его спиной сгустились — Ванесса впервые за долгое время увидела, как они шевелятся, точно живые. Искры тьмы заплясали на мантии.

— Вы вошли в мою спальню, — повторил он, — без разрешения. Без предупреждения. Без...

— Без приглашения, — закончила она. — Да. Потому что если бы я спросила, вы бы сказали «нет».

— Именно! — в его голосе прорвалось что-то, похожее на рычание. — Именно поэтому вы должны были спросить! Это моя спальня! Моё личное пространство! Единственное место в этом замке, которое...

— Которое я ещё не тронула, — снова закончила она. — Я знаю. Именно поэтому я его и тронула.

Дамиан замолчал. Его глаза — серые, холодные — впились в неё. Ванесса выдержала этот взгляд. Она сидела в кресле, прямая, со спицами в руках, и смотрела на двухметрового инквизитора так, будто это был не разъярённый муж, а капризный клиент.

— Вы не имели права, — произнёс он.

— Я ваша жена.

— Временная.

— Временная жена — тоже жена. И у меня есть обязанности. Забота о доме — одна из них.

— Забота о доме не включает вторжение в мою спальню!

— Включает, — спокойно возразила Ванесса. — Спальня — часть дома. В вашей спальне было холодно, темно и неуютно. Я это исправила.

— Я не просил вас исправлять!

— Вы вообще ни о чём не просите. Вы молчите, терпите и едите подгоревшее мясо. А потом оказывается, что нормальная еда вам нравится. И чай с печеньем вам нравится. И чистые инструменты тоже. Вы просто не умеете просить.

Дамиан пристально посмотрел на неё.

— Дело не в том, нравится мне или нет, — произнёс он, и голос его стал тише, но от этого — опаснее. — Дело в границах. Вы переходите границы. Вы вторгаетесь туда, куда вас не приглашали. Сначала кухня, потом пыточная, теперь спальня. Что дальше? Мой кабинет? Мои мысли? Моя...

— Ваша душа? — подсказала Ванесса. — Нет, в душу я не лезу. Я просто меняю бельё.

— Это не просто бельё! — он почти кричал. — Это принцип! Это моё пространство! Моё! Вы понимаете, что значит для человека, который двадцать лет жил один, обнаружить, что кто-то трогал его вещи?!

Ванесса помолчала. Потом медленно кивнула.

— Понимаю, — сказала она. — Правда, понимаю. Я тоже жила одна, целых три года. В крошечной квартирке над агентством. И когда ко мне впервые пришла Грета и села на моё кресло, я была в ярости.

Грета на своём насесте издала сдавленный звук — нечто среднее между «я помню» и «не напоминай».

— Но потом я привыкла, — продолжала Ванесса. — И кресло стало нашим. Квартирка стала нашей. А теперь я не представляю жизни без Греты. — Она посмотрела Дамиану прямо в глаза. — Я понимаю, что вам трудно. Я понимаю, что вы защищаетесь, но я не враг и не захватчик. Я просто... делаю вашу жизнь немного лучше. Постепенно, шаг за шагом.

Дамиан молчал. Тени за его спиной перестали шевелиться. Искры тьмы погасли.

— Я не просил делать мою жизнь лучше, — сказал он наконец.

— Знаю. Но я всё равно делаю. Потому что я так устроена. — Она пожала плечами. — Можете злиться. Можете кричать. Можете выкинуть льняное бельё в окно и снова постелить чёрный шёлк. Это ваше право.

— Вы разрешаете мне выкинуть ваше бельё?

— Это не моё бельё. Оно ваше. Я просто его поменяла. Если хотите — верните обратно. Шёлк в сундуке, в коридоре.

Дамиан смотрел на неё. Долго, изучающе. Его гнев, казалось, угасал — не потому, что он его подавил, а потому, что он не знал, что с ним делать. Ванесса не защищалась и не оправдывалась. Она просто сидела и вязала, признавая его право злиться.

Это обезоруживало.

— Вы невыносимы, — произнёс он наконец.

— Я знаю. Мне это часто говорят.

— Вы вторгаетесь, переделываете, навязываете...

— Уют, — подсказала она. — Это называется «уют».

— И вы считаете, что я должен это терпеть?

— Я считаю, что вы должны попробовать. — Она отложила вязание и встала. — Поспите одну ночь на льне. Всего одну. Если не понравится — вернёте шёлк. Я даже помогу вам его постелить. Честное слово.

Дамиан прищурился.

— Вы предлагаете мне эксперимент?

— Да, научный подход. Одна ночь — одна переменная. Лён против шёлка, утром скажете результат.

— Я не...

— И лимонный пирог, — добавила она.

Дамиан замер.

— Что?

— Лимонный пирог. Я испекла его сегодня утром. Он сейчас на кухне, остывает. — Ванесса говорила будничным тоном, но в её глазах плясали искорки. — Я планировала подать его к ужину. Но если вы настаиваете на возврате шёлка... что ж, пирог — это награда за сотрудничество. Нет сотрудничества — нет пирога.

В гостиной повисла тишина.

Грета на своём кресле замерла, точно каменное изваяние (на этот раз — по-настоящему, а не в шутку). Эдгар, который, как выяснилось, всё это время стоял за дверью и подслушивал, затаил дыхание.

Дамиан Мортегар, верховный инквизитор империи, человек, чьё имя заставляло трепетать генералов, стоял посреди гостиной и молчал. Его лицо было бесстрастным, но в серых глазах происходила какая-то сложная внутренняя борьба.

Он уже пробовал её стряпню.

Суп, мясо с тимьяном, овсяное печенье и яблочный пирог. Всё это было... вкусно. Не просто съедобно — а по-настоящему вкусно. Так, как не готовили в этом замке уже много лет.

И теперь — лимонный пирог.

Дамиан не знал, любит ли он лимонный пирог. Он вообще не помнил, когда в последний раз ел что-то лимонное. Но он знал, что всё, приготовленное этой женщиной, оказывалось вкусным. И он знал, что если сейчас скажет «нет» — пирога не будет.

Это был шантаж.

Самый наглый, самый абсурдный, самый... женский шантаж в его жизни.

И он колебался.

Ванесса видела это. Её эмпатический дар — слабенький, бытовой, четвёртого разряда — уловил это колебание. Внутреннюю борьбу между гордостью и... любопытством? Или чем-то ещё...

— Одна ночь, — произнёс Дамиан наконец. — И пирог.

— И пирог, — подтвердила она.

— И если мне не понравится лён...

— Я лично верну шёлк. И больше никогда не зайду в вашу спальню без приглашения.

Дамиан прищурился.

— Вы даёте слово?

— Даю.

Он помолчал. Потом резко развернулся и направился к двери. У порога обернулся.

— Пирог, — сказал он. — С лимонным кремом?

— С лимонным кремом и сахарной глазурью.

— В восемь. В малой столовой.

— Будет.

Он вышел. Дверь закрылась.

Ванесса медленно опустилась в кресло. Её сердце бешено колотилось в груди, но на лице расплывалась улыбка — широкая, торжествующая, совершенно неуместная для женщины, которую только что обвинили во вторжении в личное пространство.

— Ты, — произнесла Грета, — только что шантажировала верховного инквизитора пирогом.

— Да, — подтвердила Ванесса.

— И он согласился.

— Да.

— Из-за пирога.

— Думаю, что не только из-за пирога. Скорее из любопытства. — Она взяла спицы и продолжила вязать. — Он хочет знать, удобно ли спать на льне, но гордость не позволяет ему признать это. А пирог — это предлог. Безопасный способ согласиться, не теряя лица.

Грета покачала головой.

— Ты манипулятор. Гениальный манипулятор. Я начинаю тебя бояться.

— Я не манипулятор, а сваха. Сваха знает: чтобы человек согласился на что-то, ему нужно дать возможность сохранить лицо. — Она усмехнулась. — Дамиану нужно было сохранить лицо. Я дала ему пирог. Все довольны.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Эдгара.

— Госпожа, — прошептал он, — я всё слышал. Это было... великолепно. Вы поставили условие хозяину и он согласился. Это невероятно!