Или, может быть, это подступающая старость начала так на нем сказываться? Изношенная нервная система, накопившаяся усталость, проснувшиеся отцовские чувства и сентиментальность, умноженные на чувство вины перед старшим сыном, которого он когда-то мысленно похоронил?

В голову я ему, разумеется, залезть не мог. Точнее, технически, с учетом моего ранга и способностей, залезть-то я как раз мог. Но проблема заключалась в том, что вторжение с вероятностью в девяносто девять процентов оставило бы отца пускающим слюни инвалидом умственного труда. А он был нужен мне живым и, что гораздо важнее, здравомыслящим.

Но в данный момент единственным здравомыслящим сегментом в его жизни был исключительно я. И эту позицию нужно было удерживать жестко.

— Нет, — отрезал я спокойно. Мой голос прозвучал тихо, но в нем было достаточно металла, чтобы перекрыть тяжелое дыхание отца. — Сядь на место.

Андрей Иванович замер, опираясь костяшками пальцев о стол. В его серых глазах полыхнуло возмущение.

— Ты не понимаешь, что они делают? — продолжил я, не повышая тона, методично раскладывая ситуацию по полочкам. — Они загоняют тебя в угол. Заставляют суетиться, выбивают почву из-под ног и играют на самых базовых человеческих чувствах и эмоциях. Это дешевый, но крайне эффективный трюк.

— Да что ты вообще можешь понимать про чувства и эмоции, когда половину своей жизни просидел в сыром подвале, общаясь исключительно с трупами⁈ — внезапно вспылил он, и его голос сорвался на хриплый крик.

Слова повисли в воздухе. Отец дышал тяжело, его грудная клетка ходила ходуном.

Я никак не отреагировал на этот выпад. Я даже не удивился, потому что на объективную правду не удивляются и уж тем более на нее не обижаются. Что в той жизни, где я был Алексеем Воробьевым, обычным столичным судмедэкспертом, что в этой, где я стал Виктором Громовым, опальным провинциальным коронером, моя физическая оболочка действительно проводила львиную долю времени бок о бок со смертью и трупами.

Однако это совершенно не значило, что я превратился в бездушную машину, которой неведома эмпатия или все людское. Я же не Сири Китон, лишенный половины мозга и способности к сопереживанию. Я все прекрасно понимал. Просто моя эмпатия была спрятана глубоко внутри и жестко контролировалась логикой. Без этого барьера в моей профессии люди сходят с ума за пару лет.

И, кажется, осознав, насколько резко и несправедливо прозвучали его слова в адрес человека, который только недавно буквально вытащил его с того света, отец резко осел обратно в кресло. Вся его агрессия испарилась. Он прикрыл лицо обеими руками, с силой потерев глаза, и тяжело выдохнул.

— Извини, — глухо сказал он из-под ладоней. Звук был сдавленным, полным искреннего раскаяния. — Я не прав.

— Все в порядке, — ответил я, не меняя интонации. Конфликт был исчерпан так же быстро, как и начался.

Григорий Палыч, все это время стоявший в дальней части кабинета и деликатно сливавшийся с интерьером, тихо откашлялся. Старый управляющий обладал феноменальным тактом и всегда знал, когда его присутствие необходимо, а когда семье нужно дать пространство.

— Пожалуй, схожу за кофе, — озвучил он свой уход, словно эта мысль только что пришла ему в голову, и неспешно, не шаркая, двинулся к выходу из комнаты. Взявшись за ручку, он остановился на мгновение, не оборачиваясь. — С коньяком.

Дверь мягко щелкнула, и мы остались вдвоем.

Я выдержал паузу, давая отцу время окончательно взять себя в руки, после чего немного подался вперед, положив локти на подлокотники кресла.

— Послушай меня внимательно, — обратился я к отцу, пытаясь донести суть проблемы. — Это второе письмо, пришедшее так быстро следом за первым — именно то, чего они добиваются. Видишь результат? Ты уже суетишься, нервничаешь, готов сорваться с места и бежать в неизвестность. Это то, чего остроухие и хотят.

Отец убрал руки от лица и посмотрел на меня. Взгляд его был уставшим.

— Поверь мне, я кое-что узнал об их породе за последнее время, — продолжил я, вспоминая и долгие разговоры с Шаей, и осторожные словесные пикировки с Нандором. — Даже просто пообщавшись с имперскими представителями этой расы, я уяснил одну простую вещь: они мыслят крайне рационально. Они прекрасно знают, что такое «люди», потому что за десятилетия конфликтов успели досконально изучить наши повадки, наши слабости и нашу психологию. Мы для них предсказуемы. Так что подобные выкрутасы с подброшенными письмами, содержащими угрозы и намеки на нехватку времени — это в порядке нормы с их стороны. Классическая тактика ведения грязных переговоров.

Я откинулся на спинку кресла, пытаясь подобрать максимально понятную аналогию из обыденной жизни, чтобы окончательно сбить с него пелену паники.

— Это попытка давить на больное, торопить, искусственно ускорять ход событий, — я сделал короткий жест рукой, словно отмахиваясь от невидимой проблемы. — Самые простые, я бы даже сказал, примитивные способы манипуляции. Такими же дешевыми приемами регулярно пользуются обычные телефонные аферисты, которые звонят по ночам и выманивают последние деньги у доверчивых пенсионеров, рассказывая байки про родственников, попавших в беду. Схема абсолютно идентичная, просто масштаб другой. Слышишь, что начинают давить на психику, искусственно ограничивают время на раздумья и агрессивно торопят с ответом — значит, на той стороне сидят обманщики. Или люди, которые отчаянно пытаются скрыть свои слабые стороны.

Андрей Иванович нахмурился, вслушиваясь в мои слова.

— Тот, кто действительно заинтересован в честной сделке, — продолжил я, — даже в такой грязной сделке, где на одной чаше весов лежит человеческая жизнь, а на другой огромные деньги, никто просто так торопить не будет. У них товар, у нас купец. Если товар жив и здоров, он никуда не денется. Даже в средневековье людей из знатных родов, держа в плену, кормили и держали в золотой клетке. Так что для самого начала, прежде чем совершать какие-либо телодвижения, нам надо убедиться, жив ли Димка вообще. Ты это понимаешь?

Отец медленно, тяжело кивнул, но в его глазах все еще плескалось сомнение.

— А вдруг… вдруг они не блефуют? — тихо спросил он. — Вдруг он там ранен? Вдруг счет идет на дни?

— А вдруг они просто каким-то образом узнали по своим каналам, что у столичного олигарха Громова есть пропавший на западном фронте родственник? — жестко парировал я, не давая ему снова скатиться в иллюзии. — Радикалы сидят в лесах и могли просто купить эту информацию. Представь себе сценарий: ты в панике собираешь чемодан наличных, в тайне от СБРИ едешь в указанный квадрат в глухом лесу. Ты передаешь деньги. И что дальше? Там того, кто передает, просто прирежут, труп скинут в канаву, а деньги бесследно исчезнут в чаще. И мы лишимся и денег, и тебя, а Дмитрий так и останется строчкой в архиве пропавших без вести. Если он вообще когда-либо был у них в руках.

Я выдержал тяжелый взгляд отца.

— Нет, как я уже сказал тебе ранее, мы не будем действовать вслепую. Я подниму свои связи. Я все выясню, и только после этого, имея на руках факты, а не грязные бумажки с каракулями, мы будем с тобой разбираться, как именно нам поступать: платить выкуп, организовывать штурм или торговаться.

Отец молчал. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было.

Я понимал, насколько тяжело ему сейчас дается это согласие. Осознавать, что его младший сын, некогда изгнанный с позором из дома в провинцию, каким-то неведомым образом изменился. Набрался сил, окреп, оброс связями и добыл из каких-то неведомых глубин внутренний «Характер», которого отцу в нем так не хватало.

И теперь этот сын, вооружившись железобетонной, логикой, планомерно отодвигал его от принятия критически важных решений, забирая контроль в свои руки.

Я видел, как ходуном ходят желваки на его скулах. Как гордость борется со здравым смыслом. И чтобы окончательно не уязвлять его самолюбие, я решил смягчить углы.