Осторожно раздвинув влажные ветви, я шагнул на поляну, сжимая оружие, и замер: никого. Только холодный утренний ветер равнодушно шуршал палой листвой, да надрывно скрипела надломленная старая сосна. Сердце гулко ухнуло куда‑то в желудок. Неужели снялись с точки? Ушли в глубь пущи, решив, что мы напоролись на засаду и погибли. Неужели не дождались?

И вдруг откуда‑то снизу раздался едва различимый шепоток:

– Степан… Мы тут.

Из зарослей, идеально сливаясь с пожухлой травой, высунулся Максимка и осторожно махнул рукой. Я шумно, с невероятным облегчением выдохнул.

Но радость оказалась недолгой. Кусты слева резко, с сухим хрустом раздвинулись, и на поляну бесшумной, стремительной тенью выскочила Лиза. Валькирия, нет – злая фурия. Она сверлила меня яростным взглядом. Растрепанная, с прилипшей к щеке хвоинкой и черными провалами от бессонных ночей под глазами. Она подлетела вплотную, зло раздувая ноздри, и с лязгом уперла ребристый кожух ППД мне ровно в грудь. И нет, не шутила. Глаза, полные решимости, той, с которой она пристрелила мужика в деревне, кричали о том, что она сможет и сейчас спустить крючок автомата.

– Да как ты мог⁈ – хищно зашипела она, больно ткнув металлом ствола под ребра. – Как ты посмел самовольно оставить боевую позицию⁈ – и уже тише вдруг добавила: – Как ты мог бросить меня там одну?

В её воспаленных глазах плескалась неимоверная обида, смешанная с адреналином, но она мгновенно взяла себя в руки, сжала челюсти и с холодной злостью процедила:

– Пристрелить бы тебя прямо здесь, как дезертира. И по законам военного времени мне бы слова никто не сказал!

Я молчал. Даже руки к оружию поднимать не стал. Просто стоял и смотрел в её сузившиеся, сердитые глаза. Лиза тяжело дышала, грудь нервно вздымалась. Она вцепилась в автомат так, что костяшки пальцев побелели, а указательный палец намертво лег на спусковой крючок. Одно судорожное движение – и она сгоряча всадит в меня половину диска.

И в эту звенящую секунду из кустов за моей спиной донесся тонкий, прерывистый детский всхлип.

Лиза вздрогнула, словно от пощечины, и резко скосила глаза. Там, за широкими мокрыми листьями папоротника, словно перепуганные воробушки, кучковались дети. Они сидели траве, судорожно прижавшись друг к другу. Перемазанные грязью, бледные, в изорванной в лохмотья одежде. Они смотрели на суровую девушку с автоматом со смесью животного ужаса и отчаянной, робкой надежды.

Гнев на лице Лизы дрогнул и осыпался. Она судорожно сглотнула подступивший ком, и на глаза в одно мгновение навернулись слезы. Ствол автомата медленно опустился.

– У нас все получилось, Лиса. Мы их вытащили. А в довесок еще и пленного взяли, – не повышая голоса, предельно спокойно произнес я. – Целого лейтенанта вермахта. Ты выполнила задание. Но мы его перевыполнили. И если мне за это справедливо получить пулю в лоб, то ты в праве.

И словно в подтверждение этих слов, из чащи, тяжело треща сухими ветками, вывалился Алесь, грубо тыча стволом винтовки в спину немца. Пленный офицер еле перебирал ногами, шатаясь. Ступни были сбиты, франтоватый китель исчез – осталась лишь изодранная, заляпанная грязью пижама. Руки намертво стянуты за спиной.

Но и сам Алесь держался на ногах исключительно на голом упрямстве. Лицо белее мела. Наспех перевязанное бинтом плечо уродливо распухло, а когда‑то светлая гимнастерка на боку насквозь пропиталась липкой, уже успевшей потемнеть и запечься кровью.

Лиза замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Ствол ППД дрогнул в её побелевших пальцах и нехотя пополз вниз. Она лихорадочно, затравленно переводила взгляд: с чумазых, жмущихся к земле детей на серого от кровопотери, едва стоящего на ногах Алеся, затем на понурого немецкого офицера в грязном исподнем, и снова на меня. На какую‑то долю секунды в её колючем взгляде проступила растерянность и простая человеческая жалость, но суровые законы войны быстро взяли свое.

– Всё равно тебе это самоуправство даром тебе не пройдет, – холодно процедила она сквозь сжатые зубы, хотя голос уже потерял прежнюю сталь. – Я обязана тебя арестовать. Сдам на суд командиру Белому. С подробным рапортом о том, что ты самовольно бросил позицию.

– Хорошо, – абсолютно спокойно, без вызова ответил я, даже не шелохнувшись. – Арестовывай. Трибунал так трибунал. Только перед тем, как забрать мое оружие, ответь мне на один простой вопрос: как ты одна потащишь раненых по болотам? Как будешь выводить детей под носом у немцев? Оставишь? Так иди и скажи им об этом!

Она набрала в грудь воздуха, собираясь резко ответить, но вдруг осеклась.

– А давай просто посчитаем бойцов, – хладнокровно продолжил я, безжалостно давя логикой. – Относительно здоровых и способных стрелять бойцов здесь ровно трое: ты, я и Максимка. Раненых двое, и Алесь до вечера мог бы просто истечь кровью. Плюс целая орава обессиленных до предела детей. И в довесок этот пленный фриц, который тоже еле волочит ноги, но которого мы обязаны доставить в штаб живым для допроса. Одной большой колонной такой табор по нашему лесу физически не вытянуть. Немцы пустят по следу овчарок, егеря нагонят нас через пару часов и перебьют всех в первом же овраге.

Лиза стиснула челюсти. На её лице было отчетливо написано, как мучительно сейчас борются вбитая политруками ярость уставника и холодный здравый смысл.

– Поэтому надо разделиться, – жестко поставил я точку. – Разобьемся на три‑четыре малые группы. Каждая пойдёт к лагерю своим, отдельным маршрутом. Только так мы разобьем след, распылим запах, запутаем немецких ищеек и дадим шанс. И давай смотреть правде в глаза: даже если одну из групп в итоге настигнет карательный отряд, остальные успеют уйти. Я берусь уводить основную погоню на себя, буду петлять по бурелому, шуметь. Остальные пойдут тихим шагом в обход.

Она тяжело, угрюмо молчала, переваривая услышанное. Снова тоскливо окинула взглядом затаившихся в мокрых зарослях испуганных малышей.

– Немецким «языком» займёшься лично ты. Поведёшь на коротком поводке, – быстро, не давая ей опомниться, начал распределять я роли. – Раненый Алесь, Максимка и Мартын тоже пойдут с тобой. Прихватите с собой еще несколько самых слабых и мелких детей. Остальных раскидаем по группам. А со мной останутся те пацаны, кто постарше и покрепче ногами.

Лиза резко вскинула голову, явно собираясь возразить против того, что я забираю детей, но я властно поднял руку, прерывая её.

– Сперва выслушай до конца, – я торопливо продолжил излагать план. – Часть детей пойдет самостоятельно. Выберем старших из их же детдомовской группы, назначим командирами. Разобьем по четыре‑пять человек. Максимка прямо сейчас набросает им схему, покажет по карте ориентиры, обозначит место общей встречи. А я, как и сказал, продолжу уводить егерей за болота. Меня и мою группу в точке сбора не ждите. Выводи остальных к Белому. Я сам найду дорогу в лагерь, когда оторвусь.

– Думаешь, они дойдут одни? Сами? – совсем тихо, с надрывом спросила Лиза. – Да они же заблудятся в первых же соснах, замерзнут насмерть ночью в лесу! Шагнут в болото и все! А если нарвутся на полицаев?

– Я – тоже из них, и Аким, и Мартын с Ниной. Дошли же. А какая альтернатива? Или дать шанс, или их зверски убьют. И дети это знают. Они такие внутренне, волей и характером сильные, что даже не чета нам с тобой. Да и здесь всего день пути, если идти по прямой, – твердо ответил я, хотя внутри всё сжималось в ком. – Главное – увести преследователей. Выбора у нас нет. Они справятся. Детдомовские – народ живучий. Мы же выжили, и они смогут.

Лиза явно не верила в успех этого отчаянного плана. Она с глубоким сомнением окинула взглядом хмурую, неприветливую чащу, тяжело покачала головой и упрямо поджала губы.

В этот самый миг из густых кустов, тяжело наваливаясь на костыль, выбрался прихрамывающий Мартын. Следом за ним с тихим поскуливанием выскочил Гром. Видимо, именно пёс его и разбудил.

– Степан! – радостно выдохнул Мартын, вытирая рукавом заспанное лицо. – Степка! Вы выбрались… Вернулись. Живые!