– Коль дошел, может, и прок будет, – задумчиво протянул Белый, останавливаясь у подпорки наката. – Но уж больно молод. Впрочем, война заставляет быстро взрослеть. Ладно, чёрт с ним. Пусть идёт.

Он помолчал, достал из кармана галифе кисет, но сворачивать цигарку не стал. Просто помял его в пальцах и добавил, отрезая:

– А вот Максимка… этого не пущу. Желторотый ещё за линию постов ходить. Тем более туда.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.

– Может, и желторотый, товарищ командир. Но майский лес он чувствует, как зверь. Макар сказывал. Тропы знает, гати помнит. Вода в болотах сейчас после таяния снегов поднялась, шаг влево – и ухнем все дружно в трясину. Как мне известно, дед Макар его учил, натаскивал. Нам без местного проводника там ловить нечего, немцы все сухие дороги наверняка секретами перекрыли. Был бы Макар на ногах – его бы взяли. А так – выбора нет. Пацан поведет.

Белый сверлил меня взглядом долго. В землянке повисла тяжелая тишина. Потом командир крякнул, резко махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

– Ладно, – бросил он. – Твоя взяла. Но слушай мой приказ: готовьте план. Детальный. По минутам. Что, куда, кто в каком порядке идёт, где точки сбора, пути скрытного подхода и отхода по болотам. Рассчитать всё до последнего патрона к ППШ и до последнего индивидуального пакета. И если мне хоть что‑то, – он ткнул в мою сторону пальцем, – хоть одна деталь не понравится в твоей схеме – вы никуда не идёте. Понял меня?

– Понял, товарищ командир, – ровно ответил я, вытянувшись.

Рвущуюся наружу улыбку я сдержал усилием воли. Только кивнул.

– Все! Ступай!

– Товарищ командир, разрешите вопрос!

Он кивнул.

– История с Тимохом, с Алесем, что он втерся в доверие… Это же все проверки меня? Удалось что узнать?

– Нет, твою дивизию через коромысло… проговорились. Как тут воевать? Да, а как ты думал? Тут еще вернется с задания мой заместитель, ну и политрук наш, так и у него вопросы будут. Странный ты шибко, но немцы такого не заслали бы, молод… и крошил их, как молодой лучок на кашу. Свободен. Вон отсюда! Будет лясы точить! – буркнул Белый, возвращаясь к столу. – И Алеся своего прихвати, знаю я, что он там под дверью уши греет. Спелись вы с ним…

Я откинул тяжелую, пахнущую прелой резиной плащ‑палатку, и вышел из полумрака землянки на залитую полуденным солнцем поляну. День сегодня выдался теплым.

Алесь стоял в пяти шагах. Здоровяк подпирал могучим плечом бревенчатую стену санчасти и нервно курил самокрутку «в кулак», пряча огонек по укоренившейся фронтовой привычке. При моем появлении он тут же отлип от стены, отбросил окурок, растер его кованым сапогом и вопросительно поднял густые брови.

– Ну? – выдохнул он, когда я поравнялся с ним.

– Дал добро, – ответил я. – Требует детальный план операции. По минутам.

Только сейчас я почувствовал, как накопившееся напряжение окончательно отпускает каменные мышцы спины.

Алесь с облегчением сплюнул табачную крошку и тяжело, от души, хлопнул меня своей огромной лапищей по плечу. Удар был такой, что я едва не покачнулся.

– Я с тобой, Степан, – воодушевленно улыбаясь, сказал Алесь. – За этих детей – до конца пойдем. Вытащим.

Я коротко кивнул, задумчиво сощурившись от яркого солнца. Слова Алеся были правильными, искренними. Но я нутром, на уровне инстинктов чуял подвох.

Белый был прагматиком, иначе выживаемость отряда резко пошла бы на спад. Опытным, жестким командиром, который не стал бы рисковать бойцами ради эмоций. По всей видимости, он дал нам добро далеко не только из‑за детей. Что‑то было в той секретной записке, которую он получил. Какая‑то цель в районе Красного Берега, о которой мы пока не знали, но ради которой стоило рискнуть разведгруппой. Нас использовали втёмную. Но сейчас мне было плевать. Наши цели совпадали – и это главное.

Солнце стояло высоко, прогревая остывшую за ночь лесную землю. Лагерь жил своей суровой, размеренной жизнью: где‑то звякнуло железо ружейного затвора, кто‑то негромко засмеялся у костра, тянуло дымком и вареным пшеном. Я посмотрел в высокое, пронзительно синее небо и полной грудью выдохнул – первый раз за долгое, бесконечное время. Да, пусть это была еще не победа. Это была лишь крошечная, зыбкая надежда на спасение жизней. Но нам этого было достаточно. Пора было готовиться.

Мы забрались в самый дальний, тихий угол лагеря, за оружейный навес. Там стоял вкопанный широкий пень, заменявший стол, и два чурбака. Вокруг в утоптанной земле валялись стружки, стреляные латунные гильзы, промасленные куски ветоши. Густо пахло оружейной смазкой, горелым порохом и терпкой сыростью земли.

Алесь достал из планшетки затертую топографическую карту – трофейную немецкую «пятисотметровку», раздобытую у начальника разведки – и разложил её на шершавом срезе, придавив углы камешками.

Я придвинулся ближе, всматриваясь в линии. Максимка присел на корточки, повёл пальцем.

– Вот эти места я хорошо знаю, – сказал он. – Смогу провести. А вот тут уже сложнее. Тут надо у деда Макара совета просить.

Алесь заслоняя свет широкой спиной, неуверенно поставил винтовочную гильзу в точку, где, по его мнению, располагался Красный Берег.

– Севернее, – сказал я, сдвигая гильзу на два пальца вверх, к изгибу синей артерии реки. – Вот здесь. У них тут железнодорожный разъезд и старые склады.

Помимо обсуждений еще мы ели прямо здесь, сгрудившись над затертой трофейной картой. Остывшую, слипшуюся комками пшенку черпали из котелков машинально. Ложка за ложкой, не чувствуя вкуса, просто закидывая в себя топливо.

Обсуждали маршрут пока вчерне, тыкая черенками ложек в бумагу. Не хватало свежих разведданных, да и группа собралась не вся, чтобы делить сектора ответственности.

Сзади хрустнула ветка, тяжело чавкнула весенняя грязь. Я оглянулся.

Мартын переминался с ноги на ногу у кромки нашего импровизированного штаба, намертво сжимая за потертое цевье свой МП‑40. Лицо хмурое, настороженное, взгляд исподлобья прощупывает нас.

– Что вы тут? – спросил он глухо, словно через силу.

Перевёл взгляд на меня, на карту, снова на меня. Глаза сузились, просчитывая варианты.

– Вижу, дал добро командир? – буркнул он.

– Дал, – коротко кивнул я. – Садись, вникай. Давай к столу.

Мартын замер. Сначала не поверил – брови взлетели вверх, рот приоткрылся. Когда до него дошел смысл, напряженное лицо разгладилось. Он улыбнулся – коротко, сурово, одними уголками губ, но так искренне, что я невольно усмехнулся в ответ.

– Садись, говорю, – повторил я, сдвигая свой котелок. – Не стой столбом.

Мартын тяжело выдохнул, шагнул к нам и опустился на корточки, бережно пристроив автомат на колени. В глазах у него горел знакомый мне холодный огонь азарта. Знал боец, в какое гиблое дело лезем, и всё равно рвался. Наш человек.

– Это все? – деловито спросил он, оглядывая нашу троицу.

– Лиза ещё с нами, – ответил я.

– А где она? – Мартын заозирался.

В этот миг на поляне показалась и сама Лиза. Легка на помине.

Нас она не заметила – двигалась быстрым, пружинистым шагом прямиком к командирской землянке. Гимнастерка под ремень, шаг четкий, целеустремленный. Значит, вызвал ее Белый на персональный инструктаж. Всё логично: она здесь единственная с настоящим званием – сержант госбезопасности. В системе НКВД это равнялось полноценному армейскому лейтенанту. Кадровая, обстрелянная. Наверняка её и назначат старшей в группе. Не нам же, соплякам да деревенскому мужику Алесю, командовать спецоперацией в тылу.

И, скорее всего, именно ей Белый сейчас нарежет ту самую, скрытую задачу, ради которой нас вообще отпускают с базы. Настоящую цель. Я перевел взгляд с удаляющейся спины Лизы на Алеся и твердо решил: вытрясу из неё эту информацию при первой же возможности. Вслепую я своих людей не поведу.

– Подождём, – сказал я, накрывая карту ладонью. – Без неё планировать не начнём. Должна же она оправдать то, что диверсант высокой пробы.