Но… какой дед! Мы были явно же далеко от любого населенного пункта, а он дошел. При этом идти должен, даже зная короткий путь, не медленнее нас. Гвозди бы из таких людей делать, не было бы крепче гвоздей!

Я резко обернулся в ту сторону, где засел Алесь, и дважды взмахнул рукой. Свои. Алесь понял, едва заметно сдвинулся в кустах, продолжая держать тропу на прицеле.

– Дед, ты как? Держись, слышишь? – зашептал я. – Где болит? Куда попали? Как?

Признаться, было очень волнительно. Я словно бы родственника видел перед собой. Что это? Подспудное, не очевидное для меня, но вырвавшееся из подсознания желание найти якоря в этом мире, своих людей, родных.

– Степан… – сипло выдохнул старик, вцепившись скрюченными пальцами в мой рукав. Одно это имя вытянуло из него весь остаток сил. – Думал… всё… не доберусь живой. Думал, сдохну в болоте… не догоню вас уже…

– Что стряслось? Засада? – быстро спросил я.

– Нарвался… Еле ноги уволок, – выдавил он, роняя голову мне на грудь. – Еле… Меня прызнали в Лучине, видели, что я с лесными, поспели довести да палицаев.

– Это когда ты, дед Макар, знаменитость, – попытался я пошутить.

– Ага, так и есть.

– Все, отставить разговоры. Молчи, береги силы, – оборвал я его. – Сейчас дотащу до лагеря. Ногами перебирать сможешь?

– Посто… постой малёхо… – Макар отчаянно задыхался, цепляясь за меня. – Дай… хоть разок вздохнуть…

– Никаких потом. Кровью мне тут изойдешь, на месте отдышишься. И как ты вот так, в большом лесу, нас нашел? – вопреки своим же словам провоцировал я Макара на разговор, хотя вопрос был скорее риторическим.

– Да куды ж вам яшчэ идти? Тут дарога адзиная меж дрыгвы… балот, – сказал он.

Я силой перекинул здоровую руку деда себе через шею, крепко перехватил старика поперек спины, вжимаясь в липкую от крови фуфайку. Его тяжелую винтовку закинул себе за спину, палку отшвырнул в кусты. Упершись ногами, я рывком поднял его с земли и потянул к стоянке. Дед глухо застонал, но начал переставлять ватные ноги, наваливаясь на меня всем своим весом.

Мы поравнялись с позицией Алеся. Тот даже не шелохнулся, провожая нас напряженным взглядом, ствол его винтовки по‑прежнему смотрел в темноту.

– Третий где? – тяжело дыша, спросил я.

– На месте сидит, – мрачно ответил Алесь, не оборачиваясь. – Дуй к костру. Здесь пока всё тихо.

– Смотри в оба, – тяжело дыша, бросил я. – Дед мог уйти не чисто. Могут прямо по его следу идти. Если это те егеря, что уже встречались, они много умеют, даже в наших лесах.

Алесь покосился на меня в полумраке и лишь снисходительно, уголком губ усмехнулся – мол, кого учишь, пацан? Лесные правила знаем, устав не забыли. Спорить он, впрочем, не стал. Коротко кивнул, перехватил винтовку и тенью, совершенно бесшумно, скользнул обратно в густые заросли.

Я покрепче перехватил старика и потащил его дальше. К тусклому, едва заметному сквозь стволы мареву костра. К своим. Дед всё сильнее наваливался на меня, его сапоги безвольно цепляли мох.

В лагере из‑за густого подлеска нас заметили не сразу. Я с треском вынырнул из темноты, удерживая деда на плече, и первой, кто нас окликнул, оказалась Марыська. Та самая санитарка, которую я при первой встрече принял за мальчишку: худая, с коротко остриженными волосами, в мешковатой мужской гимнастёрке, туго перетянутой армейскими ремнями. Сама она представлялась Марысей, но в отряде ее больше звали Машей. И только командир ее величал Марией.

Имя, как мне казалось, больше польское, да и говорила она часто, когда забывалась, странно. На такой глухой смеси русского, украинского, белорусского и польского, что я раз заслушался, но почти ничего не понял. Полешучка, но западная, прожила всю свою сознательную жизнь под поляками.

Она сидела у тлеющих углей, сматывая серые, застиранные бинты, и вдруг резко вскинула голову.

– Стой! Кто идёт? – её рука молниеносно легла на кирзовую кобуру парабеллума.

– Свои! – сипло отозвался я, выходя в круг света. – Раненый у меня. Помогай, тяжелый.

Марыся тут же бросила бинты в сумку, метнулась ко мне и ловко, с профессиональной хваткой подхватила деда под здоровую руку. Вдвоём мы доволокли обмякшего старика до брезентовой плащ‑палатки, расстеленной у самого огня, и осторожно опустили на землю.

– Дед Макар… Ну как же вы так умудрились‑то? – с горечью, но без лишней паники спросила она.

– Да вот, девонька, вырашил с табой обняться. Вишь, як оно? Старику с девкай тольки пры ранении абниматься можно, – отшучивался Макар.

Но было видно, что за юмором он скрывает боль. Глаза кричали об этом, но Макар улыбался.

Девушка уже работала: вытащила из санитарной сумки финку и одним резким движением распорола пропитанную кровью рубаху на левом плече старика, обнажая страшную, рваную рану.

В этот миг из темноты бесшумно вынырнул Белый – дозорные уже явно успели ему доложить. Командир молча опустился на одно колено рядом с Макаром, цепко оглядел залитое кровью плечо, затем всмотрелся в бледное, покрытое испариной лицо старика.

– Живой? – голос Белого был сухим, лишенным эмоций. – Жить будет? Мария, нужно, чтобы Макар выжил!

– Будет, куда он денется? – деловито ответила Марычка, зажимая рану тампоном. – Пуля навылет прошла. Кость вроде цела, только мясо порвало. Но крови потерял много.

– Воды ему дай, – коротко скомандовал Белый.

Марыся уже откупоривала алюминиевую флягу. Дед со стоном открыл воспалённые, лихорадочно блестящие глаза. Жадно, проливая мимо подбородка, сделал несколько глотков, зашелся в сухом кашле. Белый ждал. Не торопил, давая старику прийти в себя. Лишь когда дыхание Макара немного выровнялось, спросил негромко:

– Рассказывай, Макар. Что стряслось? Кто стрелял?

– Вычислили меня, хлопцы… – голос деда звучал глухо и хрипло. – В Денисовке. Полицаи местные… гниды… Узнали, что я с лесом связан. – Он бессильно прикрыл глаза, собираясь с мыслями. – Чудом вырвался. У спину били, каты изуверския. Еле ноги унёс, командзир. Думал, всё… отбегался. Прижмуть у кромки леса – и конец мне.

– А как ушёл, если на хвосте сидели? – прищурился Белый.

– Болотами пошёл… лесом. Такими глухими тропами петлял, по коим даже зверь не ходит, не то что эти холуи, – Макар криво, болезненно усмехнулся, но тут же скривился от спазма. – Собаки их след в воде потеряли. Но теперь мне обратной дороги в село нет. Всё, сгорел дед Макар. Приютите в отряде, командзир? Руки у мяне яшчэ крэпкия. Авось сгаджуся?

– Приютим. Куда ж мы тебя бросим, – так же ровно ответил Белый. – Разберёмся. И проводники нужны. Половина отряда леса боится. А ты сам знаешь, как к лесу относишься, так он и в ответ.

– Да, Лешый крутить любить тых, кто его не паважа… Е! – в конце у деда все же вырвался крик.

– Нужно было так, – оправдалась Марыся, которая оторвала кусок ткани с раны.

Макар закрыл глаза от боли, но скоро окинул обступивших его партизан тревожным, затравленным взглядом и на тяжелом выдохе произнес главное:

– Немцы лютуют, командир. Не просто лютуют – звереют. По всем ближним деревням карательные облавы пошли. Такое распоряжение у них теперяча: кто хоть бы и краюхай хлеба партизана примет – усю семью к стенке, а хату огнём спалят. Дороги и большаки – усе наглухо перекрыты, заставы стоят. Ищуть вас, хлопцы. Ох, люто ищуть.

– Не вас, а нас, дед, – сказал Белый.

На поляне повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как трещит остывающий уголь.

Владимир Александрович Белый медленно поднялся в полный рост. Запрокинул голову, всматриваясь в свинцово‑чёрное небо.

– Не можем мы больше здесь оставаться, – жестко, так, чтобы слышали все, сказал командир. – Место засвечено. Если пустили собак – к утру немцы будут прочесывать этот квадрат. Надо срочно уходить. Сейчас глубокая ночь – нам за эту ночь надо во что бы то ни стало отмахать до главного лагеря. Поднимай людей.

Он обернулся и коротко велел кому‑то:

– Через десять минут выступаем. Отсюда забираем все, что ценно. А ценно… все.