Он лежал на спине, тяжело, с присвистом дышал сквозь стиснутые зубы и судорожно вжимал обе руки в бедро. Хотя по мне рана на груди куда как опаснее. Девушка бросилась перед ним на колени, дрожащими руками пытаясь наложить повязку.

Я присмотрелся, и меня обдало тяжелым запахом железа. Кровь выталкивалась из раны ритмичными, густыми толчками. Бедренная артерия. Дрянное дело, просто повязкой тут не помочь. Если не пережать жестким жгутом — истечет кровью через пару минут.

— Найди жгут, — велел я, опускаясь рядом и быстро осматривая края раны.

— А? Да… нужно пережать. Я знаю. Я сейчас, — кивнула она, схватив медицинскую сумку.

Девушка выложила ИПП — стандартный перевязочный пакет. Но там не было жгута. Он лежал отдельно, вместе с ампулами, оплетенные нитками. Йод? Точно, и жгут нашелся. Так называемый «Эсмарха» — длинная резиновая лента. А то я уже хотел ремень использовать.

Действовали мы быстро, я затянул посильнее жгут, это должно остановить кровь. Но без хирургии у него нет шансов.

— Ты чей будешь… хлопец? Туташний? — вдруг сипло выдавил командир. Его лицо бледнело до серости с каждой секундой, лоб покрылся холодной испариной, но взгляд оставался парадоксально строгим и осмысленным.

И несмотря на то, что с каждой секундой из него уходила жизнь, он держался. Хотя это было и исключительно на звериной силе воли. Таких людей я на войне повидал немало — они умирают последними, потому что их организм просто не умеет сдаваться.

— Я Степан. Здешний, да, но ученый в школе, по-русски больше говорю, — коротко представился я. — Мы с детьми сбежали из концлагеря в Красном Береге. Тут прячемся. Я воюю. Увидел Шторьх, подумал, что немцы партизан вычисляют, пошел на контакт. Услышал выстрелы, принял решение вступить в бой. Уничтожил…

— Ты прям по-военному. Из окруженцев? Но молод шибко. И вижу, хорошо прячетесь… — командир попытался говорить бодро, выдавив подобие улыбки. — Раз добыли себе немецкий маузер. Плохо, парень, что ты не из партизан.

Я невольно повел плечом, чувствуя привычную тяжесть винтовки за спиной. Пожал плечами.

— Ну а я старший лейтенант госбезопасности Резников. А это наша Лиса, — скрипуче протянул он. — Представляться вынужден, не выходите вы меня. Мля… твою Богу душу мать! Задание!

Девушка-снайпер бросила на меня короткий колючий взгляд и вернулась к окровавленным бинтам, буркнув:

— Лиса — позывной, имя — Лиза.

— Рад знакомству, товарищ старший лейтенант и… Лиза, — ответил я, хотя никаких поводов для радости в этой залитой кровью лощине не было.

— Что делать, командир? — спросила Лиза. — Вы… только держитесь.

Голос у неё был тихий, надломленный, в нём сквозила тяжелая растерянность человека, потерявшего опору. Но не до сантиментов.

Я встал и прислушался к звукам. Даже раненых не было, никто не стонал, своих подранков немцы забрали. Только шелестела молодая листва на бывших по соседству березок.

Командир тяжело, с присвистом вздохнул и перевел помутневший взгляд на меня. В его глазах читалось ясное понимание собственного бессилия.

— Командир! Не уходи! Не оставляй! — горько зашептала Лиза от страха и бессилия.

Я поднес два пальца к пульсирующей сонной артерии. Отключился, но живой. Может так и лучше будет. Даже самый самый мужественный при таких ранениях будет стонать, демаскировать нас. Хотя и без того мы будем шуметь. Но немцы ушли, я это слышал, и чуйка молчала. Странно… очень странно…

— Лиза! Лиса! Девушка опомнитесь! Уходить нужно! — пытался я «достучаться» до нее.

— А? Это вы! Так… — она дунула на выступившую прядь волос, но локон тут же опять заволок ее пронзительные, но слишком наполненные сомнениями глаза.

Пора брать командование на себя. Иначе мы будем только сопли жевать.

— Сначала собрать трофеи, — сказал я. — Всё, что сможем, унесем. Потом свяжем волокуши. Командира потащим на себе.

— Куда тащить? — она обвела взглядом темный лес.

— В наш лагерь. Километра четыре, чуть больше.

Она коротко кивнула, взглянула на Резникова, затем её взгляд невольно метнулся к краю поляны, к убитым бойцам. Замер на одном из парней. Секунду она смотрела на его скрюченную спину, сглотнула, и резко отвернулась.

— А чего ты раскомандовался? Звание, красноармеец! — она старалась быть грозной, но девичий голос предательски повизгивал.

Не место женщинам на войне. Когда это происходит, то мужики не доработали. Но нынче война такая, где даже дети — своего рода бойцы. Ведь где-то на Урале сейчас подростки снаряды производят. Поистине Отечественная война.

— Ну! Я жду приказов! — с иронией сказал я.

— Ну это… да, вот то, что ты… вы сказали, — Лизу еще адреналиновый накат не отпустил, а туда же, командовать.

— Давай так, — решительно сказал я. — Я стану командовать, но если ты сочтешь, что я не прав, скажешь. Иначе мы и так долго решаем.

— Согласна, — нехотя, смотря на командира, словно ища поддержки у потерявшего сознание Резникова, виноватым голосом, сказала она.

— Приступаем, — бросил я сухо. — Давай, вставай и работай. И слушай лес.

— Да кто ты такой?

— Мля… выполнять! — приказал я.

Тут же рванула. Не готова она брать ответственность на себя. Ведомая.

Мы быстро, по-звериному озираясь, бросились собирать трофеи. Во тьме это было непросто. Я подхватил с травы два советских ППШ. У одного оказался помят кожух ствола, но затвор лязгнул туго и правильно — рабочий.

— Ты что делаешь? — было возмутилась Лиза, но осеклась.

Да, я уже снимал камуфляжную накидку с одного из советских бойцов.

Потом собрал три полупустых диска, сунул в вещмешок. Чуть поодаль, у мертвого егеря, забрал МР-40 и снял всю ременно-плечевую систему: кожаный пояс с Y-образными поддерживающими лямками. На поясе висел брезентовый подсумок, утяжеливший мне плечи тремя полными магазинами — по сути, готовая и чертовски удобная разгрузка.

Из сухарных сумок наших убитых выудил две ребристые Ф-1, у немца выдернул из-за пояса гранату-«колотушку». Прихватил почти целую санитарную сумку и две трофейные фляги, налитые под завязку. Нет… одна тяжело булькала коньяком. Еще лучше.

— Плащ-палатки есть? — крикнул я Лизе.

— Нашла! — отозвалась она. — Одна немецкая, вторая наша, брезент.

— Отлично. Делаем носилки-волокуши.

Время летело стремительно быстро, каждую секунду ожидался хруст веток от вернувшихся немцев. Я выхватил трофейную саперную лопату, снятую у одного из немцев, и начал остервенело рубить толстые ветки молодой ольхи и осины. Лопата была идеально заточена с одной стороны, рубила может и лучше топора.

Мы сложили две длинные продольные жерди, закрепили между ними короткие распорки, туго перетянув узлы кожаными ремнями, снятыми с убитых. Поверх этой рамы внатяг зашнуровали полотна плащ-палаток. Нечто похожее в своей жизни я уже делал.

Конструкция вышла грубой, но надежной. Главное — дотащить Резникова. Из оставшихся немецких поясных ремней я быстро скрутил тягловые лямки. Мы бережно, стараясь не тревожить пробитую ногу, перевалили командира на брезент. Он побледнел до синевы, вцепился пальцами в край ткани, но не издал ни звука. Сверху я укрыл его второй плащ-палаткой.

— Впрягайся, — велел я Лизе, бросив ей ременную петлю.

Сказал и замер… Показалось, что чужие глаза смотрят на меня. Тут же вскинул немецкий МП. Лиза отреагировала мгновенно. Вот уже она смотрит в прицел, вряд ли в ночи что-то увидит, даже и при такой яркой луне, подымает голову и всматривается в ночную мглу, все еще покрывающую лес.

— Никого, — шепнула она.

— Не скажи… Но нам дают уйти, — сказал я.

— Ты откуда зна…

— Молчи! — прошипел я. — Пошли, пока отпускают.

Мы накинули лямки на плечи и рванули. Я тянул спереди командира, прокладывая путь, Лиза шла сзади, таща во вторых волокушах трофеи. Лес сопротивлялся нам: волокуши цеплялись за узловатые корни, проваливалась в мох, застревала в густом подлеске. Мы тащились черепашьим шагом, обливаясь потом. Я то и дело оборачивался, прислушиваясь к дыханию командира. Жизнь стремительно уходила из него.