— Мой отец, — начал он негромко, — был рыбаком. Начал ходить в море с четырнадцати лет. И он рассказывал мне одну историю. Историю, которую его отец рассказывал ему. И его отец — своему. — Старик помолчал, глядя в огонь. — Здесь, в Карибах, старые люди знают о La Puerta Azul— Синей Двери.

— Синей Двери? — переспросил Джек.

— Говорят, что глубоко на дне океана, там, куда не проникает свет и где давление может раздавить сталь, есть место, где время течёт иначе. Не как у нас. Быстрее? Медленнее? Никто не знает. Но иногда эта дверь открывается. И тогда из неё выходит свет — голубой, как небо в ясный день. И этот свет забирает тех, кто рядом. Или возвращает.

— Возвращает? — Джек сглотнул. Горло саднило.

— Мой отец видел такое один раз. Шхуна затонула во время шторма, тридцать рыбаков ушли на дно. Через неделю один из них вернулся. Его нашли на том же месте, где затонула шхуна — на берегу, в миле от деревни. Он был жив, но не помнил, что случилось. Он говорил только про голубой свет. И про то, что море взяло его, но отдало обратно. — Карлос помедлил. — Старики говорили, что после такого человек становится другим. Не лучше и не хуже, а другим. Потому что он побывал там, где не должен был быть. И его что-то изменило. Джек смотрел на свои руки — бледные, с отслаивающейся кожей, обмороженные, но как это произошло он почти не помнил.

— Я не помню, — повторил он. — Я не помню, что случилось. Помню только, как плыл на большом корабле, там познакомился с девушкой, её звали Роза…потом…судно начало тонуть, мы с ней оказались в ледяной воде... спасательных шлюпок на всех не хватало…Нам удалось найти сорванную деревянную дверь, вдвоём мы не могли поместиться на ней, поэтому я помог на неё взобраться ей, а сам всё это время был рядом в воде, держась за край. Было очень холодно…вопли барахтающихся в ледяной воде людей и практически призрачная надежда, что нас спасут… Последнее, что я помню, как просил Розу пообещать мне не сдаваться и выжить. Я хорошо помню, как холод начал коченеть мои суставы, я не чувствовал под водой тела, постепенно наваливалась сонливость, мне казалось, если я ненадолго закрою глаза, не будет ничего страшного, в случае чего Роза разбудит меня, ведь наши руки были крепко переплетены с нею...это всё что я сейчас помню…

— Это пройдёт, — сказала Элена, подходя и поправляя одеяло у него на плечах. — Или не пройдёт. Ты должен дать себе время. Ты был между жизнью и смертью. Такое не забывается быстро.

— Она наверняка думает, что я умер… — воскликнул Джек, и в голосе его впервые за всё время появилась боль. — Она наверняка думает, что я умер…

Элена прижала его голову к своей груди, как ребёнка, и закачала.

— Тогда она плачет, — сказала она. — Но ты не можешь её утешить, если сам ещё не встал на ноги. Сначала поправляйся. А потом — будем думать. Идти далеко, если не знаешь, куда. Май выдался жарким, как никогда. Джек учился ходить заново. Первые попытки были жалкими. Он вставал, держась за стену, делал шаг — и ноги подкашивались, отправляя его на земляной пол. Элена охала, помогала подняться, но не уговаривала лежать.

— Мышцы забыли, как работать, — говорила она. — Ты не ходил почти месяц. Им нужно вспомнить.

Он упрямо продолжал. С каждым днём — на шаг больше. От хижины до пальмы, от пальмы до берега. В конце мая он смог дойти до воды, опираясь на деревянный костыль, что смастерил для него Карлос. Берег был полосой белого песка, окаймлённой кокосовыми пальмами. Море лежало перед ним — бирюзовое, прозрачное, обманчиво ласковое. Джек стоял на том месте, где песок становился влажным, и смотрел на волны. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы сжались в кулаки. Он боялся воды. Не той, которую можно выпить или умыться, а той, бескрайней, солёной, живой. Она была везде. Она дышала, шевелилась, шептала. Она звала его обратно.

— Не подходи близко, — услышал он голос Карлоса. Старик стоял за его спиной. — Время ещё не пришло.

— Я боюсь, — признался Джек.

— Бояться — не стыдно. Стыдно не пытаться перестать бояться.

Он подошёл и опустился на песок рядом. Старик был в простых холщовых штанах и рубашке без рукавов, на ногах — сандалии из старой покрышки. Его лицо было тёмным от загара, на плечах выгоревшие волосы светились серебром.

— Сядь, — сказал он. — Посмотри на воду. Не отводи глаз.

Джек сел. Волны накатывали на песок, оставляя пену, которая тут же исчезала. Море было красивым. Слишком красивым для того, чтобы быть опасным. Старик достал из кармана фляжку, открутил крышку и протянул Джеку.

— Пей.

Джек сделал глоток. Это был ром — тёмный, жгучий, с привкусом карамели и древесины. Обжёг горло, и на секунду показалось, что тепло идёт не от солнечных лучей, а изнутри.

— Хорошо, — сказал он, возвращая фляжку.

— Это не покупной, — усмехнулся Карлос. — Сосед Эстебан делает сам. Говорит, по старинному рецепту его прадеда, который был контрабандистом. На самом деле он просто смешивает патоку с водой и ждёт месяц. Но выходит терпимо.

Они сидели молча. Море шумело. Пальмы шелестели.

— Расскажи мне про Висконсин, — сказал Карлос. — Я никогда не был в Америке. Только в Пуэрто-Рико и на Гаити. А Висконсин — это где?

— На севере, — сказал Джек. — Там бывает холодно…очень холодно. Там есть озёра — много озёр, они огромные, как море, но вода в них пресная. И леса…И снег зимой, по колено…

— Снег, — старик покачал головой. — Я видел снег один раз, когда ходил в Бостон на торговом судне. Он лежал на земле белый, как соль. А на вкус — никакой. Просто холодная вода.

— На вкус — никакой, — согласился Джек. — Но он красивый. Особенно когда утром солнце попадает на свежий снег. Искрится.

— У нас тоже искрится, — сказал Карлос, кивнув на воду. — Море искрится. Особенно ночью, когда луна полная. Серебро, а не вода.

— Я не знаю, что красивее, — признался Джек. — Я привык к снегу. А к морю… я ещё не привык.

— Привыкнешь. Или не привыкнешь. Море не спрашивает.

Джек понемногу поправлялся и начал помогать по хозяйству. Сначала — самое простое: чинить сети. Карлос показал ему, как вязать узлы, чтобы они не развязывались даже под весом крупной рыбы. Руки не слушались — пальцы ещё болели, кожа на них была розовой и тонкой, как на новорождённом. Но Джек упрямо сидел по вечерам у очага и плёл, плёл, плёл.

— Торопишься, — заметил однажды Карлос. — Узел не любит спешки. Если затянешь слишком сильно — порвётся. Если слишком слабо — развяжется. Нужно чувство.

— Откуда оно берётся?

— Из практики. Из медленности. Из того, что ты делаешь одно и то же снова и снова, пока не начнёшь делать правильно.

Джек кивнул. Он понимал это. В его прошлой жизни — той, что была до холодной воды — он был художником. И рисование было таким же: не торопись, чувствуй линию, дыши. Он вспомнил, как рисовал Розу…ту самую, с огромными глазами. Он сидел на диване в какой-то роскошной каюте, а она лежала перед ним в кресле, обнажённая, но не пошлая. Свет падал из окна, и её рыжие волосы горели медью, а на шее переливался огромный, голубой бриллиант в форме сердца…Такой же голубой, как тот свет, что он увидел на дне океана…

— Роза, — прошептал он и замер.

Карлос поднял голову.

— Что?

— Я вспомнил. Как мы познакомились. Я рисовал её. Она была… она была из богатой семьи. А я — бродяга. Мы не должны были даже разговаривать.— Но разговаривали, а до того я спас её от… от чего-то. Не помню от чего. Она кажется хотела прыгнуть с корабля в воду. Я сказал ей тогда: “Если ты прыгнешь, я прыгну следом за тобой”. Глупо, наверное…

— Не глупо, — возразил Карлос. — Иногда глупость — это единственное, что работает. Моя жена Элена могла бы выйти замуж за богатого лавочника на материке, но выбрала меня — нищего рыбака с дырявой лодкой. Это была глупость. Сорок лет вместе, и я всё ещё благодарен ей за ту глупость.

Джек улыбнулся. Улыбка вышла кривой — лицо ещё не до конца отошло от обморожения, кожа на скулах стягивалась, когда он менял выражение.