— Но он...

— Цыц! — рявкает он. — Слушай сюда. Сейчас ты идешь обратно. Домой. И делаешь все, чтобы Хасанов остался доволен. ВСЕ, поняла? Чтоб улыбался, всюду потом говорили, какие в Торышкино гостеприимные жители, как там горячо и с душой принимают гостей…

Я отступаю на шаг.

— Я пойду в полицию!

— Не советую, — усмехается. — Николаенко у меня на быстром наборе, один звонок ему, как начальнику, и тебя даже на пушечный выстрел к отделению не подпустят!

— Это произвол!

— Если поднимешь шумиху, если не вернешься к нему, — он усмехается. — Тогда завтра же прикрою твою богадельню. Налоговая придет, санэпидемстанция, пожарники. У тебя там, кстати, проводка старая? А документы на перепланировку имеются? А разрешение на гостиничную деятельность? Все — филькина грамота! Я все могу отозвать одним росчерком пера. Вернее, одним нажатием клавиши.

У меня внутри все холодеет.

— Вы не посмеете.

— Еще как посмею. И про брата своего забудь. Дима, кажется? В детдоме? Без справок о доходах, без жилплощади, без всего... Если я твой бизнес прикрою, не видать тебе брата, как своих ушей. И характеристику дам, что надо…

Аня за спиной довольно хихикает.

Пал Саныч подходит к двери, распахивает ее.

— А теперь пошла вон отсюда. И делай все, как я сказал, чтобы Хасанов был доволен. Очень доволен. Прямо сейчас иди и отрабатывай. А завтра доложишь, как прошло!

Я стою, вцепившись в мухобойку, и смотрю на этого человека, который еще вчера хлопал меня по плечу и называл дочкой, который помогал с бумагами, пил чай на моей кухне, хвалил мои пирожки.

— К Хасанову иди. А я утром позвоню, проверю. Чтоб доволен был. Очень доволен.

Я вылетаю из дома. Пулей пересекаю двор, выбегаю на улицу.

Луна светит, собаки лают, ветер холодит мокрое тело под халатом.

Ноги несут меня обратно. Потому что идти больше некуда. Потому что Пал Саныч прав — без него мой бизнес рухнет. Дима останется в детдоме.

Хасанов там, в гостевом доме. Злой, с ободранной спиной, и, наверное, уже придумал, как меня наказать.

Хасанов

— Смешно? — сиплю я, глядя на Али снизу вверх.

Али поднимает меня. Молча. Но его глаза смеются. Я это вижу даже в темноте, даже сквозь боль, которая простреливает спину при каждом движении.

Я в таком унизительном положении перед водителем еще не был ни разу.

Скрюченный, голышом! Потому что когда эта ненормальная боднула меня и отправила в полет, на мне были только шорты на голое тело, которые она сдернула.

Спина горит огнем. Чувствую, как содрана кожа.

Копчик будто взорвался изнутри. Когда я падал, приложился так, что искры из глаз.

И нерв защемило. Точно. Левая нога онемела, еле шевелится.

Сам бы не встал. Минут десять провалялся в колючих зарослях, матерясь и пытаясь доползти до телефона, который вывалился из чехла. Потом кое-как перевалился на бок, нащупал мобильник и позвонил Али.

— Приезжай. Быстро. Забрать нужно.

— Что забрать? Откуда?

— К душевой. Труп, блин, забирать.

— Кого прикончили?

— Меня.

— Не понял.

— Мой труп забирать будешь, я с трудом могу пошевелиться!

Он приехал через десять минут.

Теперь я, как старая развалина, по шажочку передвигаюсь. Али поддерживает под локоть, тащит в сторону гостевого домика. До кровати бы добраться — и все, я готов.

— Врача вызвал, — докладывает Али, когда мы наконец вползаем в дом. — Местного. Обезболивающее должны дать. Со всем остальным лучше к спецам.

— К каким спецам? — рычу я, падая на кровать лицом вниз.

— В столицу, конечно. Там нормальные клиники. МРТ сделать, рентген...

— Ага. Сейчас. На вертолете меня отсюда вывозить будешь? — шиплю я, потому что даже говорить больно.

— Если надо — вывезу, — пожимает плечами Али.

Он вообще невозмутимый, как удав. Иногда бесит, но сейчас я даже рад. Хоть кто-то спокойный рядом.

Лежу и думаю.

Ненормальная баба...

Она что, совсем сдурела? Боднуть миллиардера, отправить в грядки к тыквам, сбежать...

Я усмехаюсь, и от усмешки простреливает бок.

— Али, — говорю, — где эта вредительница?!

— Мне откуда знать? Не было приказа за ней следить!

— Сам должен был догадаться. Черт... Ууу… Долго еще врача ждать?

— Фельдшер на вызове в соседней деревне. Так что придется подождать.

— Твою же мать! Все настолько серьезно?! Неужели здесь всего один врач на всю деревню?

— Я бы даже сказал, один врач на несколько деревень.

Опять матерюсь…

— Так не годится. А если что-то срочное, то, что?! Как быть? Не пойдет! Надо взять этот вопрос на вооружение! Позвони помощнику, пусть посмотрит.

— А вам зачем?

— Ты этого мэра видел? Рожа наглая, вороватая, а песни все о том же, что бюджет не выделяют… Инвестиции ему подавай, думаешь, я не понял, к чему это все было? Денег ему моих надо.

Шевельнулся, охнул.

— Может, спиртного?

— Не рекомендую. Последствия могут быть непредсказуемыми. И, кстати, девушка вернулась. Топчется возле калитки… — делает паузу. — Босиком и полуголая. Нехорошо это, — говорит он.

Али — чечен, старого воспитания, из числа тех, что отводят взгляд, когда видят неожиданную наготу.

— Что-то пошло не так.

— Все пошло не так. Пригласи! — требую.

Олеся заходит.

Глаза на пол-лица, нервно расплетает и заплетает свою косу. Останавливается у порога.

— Больно? — спрашивает тихо.

— Смешно? — отвечаю вопросом на вопрос.

Молчит. Только губы дрожат.

— Значит, так, Олеся! — говорю я, едва не скрипя зубами. — Ущерб возрос. Многократно.

— Какой ущерб? — настораживается она.

— Моральный. И физический. Копчик, нога, спина... Я теперь минимум неделю не встану. А у меня дела. Встречи. Переговоры.

— И что?

— А то, — я смотрю ей прямо в глаза. — Теперь засадить тебе по самые яйца — дело принципа. Но не сейчас. Сейчас я даже пошевелиться не могу. Так что ты в безопасности. Пока.

Она сглатывает.

— А потом?

— А потом отрабатывать будешь. По полной. Долго и горячо. За каждый день простоя — штраф!

— Я не согласна!

— А кто тебя спрашивает? — усмехаюсь я. — Ты мне спину сломала. Скажи спасибо, что я заявление в полицию придержал.

— З-з-заявление?

— Заявление, — киваю и вру. — Придержал, но могу дать ход. За причинение тяжкого вреда здоровью.

Нет никакого заявления, но ей об этом знать необязательно.

— И ничего от твоей зажопинской гостиницы не останется.

— Хорошо! — выпаливает она. — Будет вам… по самые помидоры!

Ух, как сказала, у меня аж в яйцах засвербело.

— Ненавижу!

Это она уже добавила, убежав.

Плевать.

Главное, я получу желаемое…

Теперь ты моя. Надолго.

Олеся

По Торышкино быстро пронесся слух, что я вывела из строя миллиардера Хасанова.

Соседка вдобавок наплела сплетней. Мол, я интимные услуги с такой страстью оказывала, что аж половину огорода пострадало.

Теперь местные шепчутся и слухи распускают, один другого грязнее.

Им только волю дай…

— Олесь, а Олесь… — ухмыляется местный спортсмен, Никита, подловив меня у магазина.

Тот самый, у которого вместо причиндала — маленький стручок с горошинами.

— Говорят, у тебя не гостевой дом, а дом Красных фонарей!

— Не бывает дома Красных фонарей, Никита. Только улица...

— Дом, улица… В целом, суть одна и та же. Важно другое. По сколько берешь, а?

И ведь бесполезно оправдываться, никто не поверит.

— Ты не потянешь, Никит! — огрызаюсь. — Ни материально, ни фейс-контроль не пройдешь.

— А чем тебе мой фейс… — трет бороду.

— Ой, прости. Не фейс-контроль, а дик-пик контроль. Понимаешь? — усмехаюсь.

Он мрачнеет.

— Да пошла ты… Жирная! Хасанов этот просто… извращенец! Красотки надоели, поэтому он на тебя залез! Как уедет, так мы поболтаем с тобой иначе…