Мы счастливы.

Я смотрю на просыпающуюся деревню: как же мне повезло.

Та дурацкая поездка в Торышкино была на эмоциях, и вот к чему это привело!

— Пап! — Анечка выбегает на веранду, сонная, взлохмаченная, тянет ручки. — Пап, доброе утро!

Подхватываю её, целую в макушку, пахнущую сном.

— Доброе, зайка. Мама где?

— Мама блины печёт. Сказала, чтоб ты шёл есть, а то остынет.

Усмехаюсь. Блины. Каждое утро, когда мы здесь. И каждый раз — как в первый.

Иду на кухню. Там Олеся — в фартуке поверх ночной сорочки, растрёпанная, раскрасневшаяся у плиты, напевает что-то. Увидев меня, улыбается.

— Садись, миллиардер. Блины, как заказывал, с пылу, с жару.

— А молоко? — спрашиваю, как тогда. — Разве к блинам молоко не положено?

Она смеётся. Тот же смех, от которого у меня сердце заходится.

— Парное, — подмигивает. — Специально для тебя.

Сажусь за стол. Рядом Марат возится с кашей, Анечка уже лезет к блинам. Дима заходит — спортивная форма, бутылка с водой, вечно торопится.

— Лесь, я на пробежку. Марат, не съешь все блины! Мне оставь!

— Всё съем! — дразнится младший.

— Мальчики, — Олеся строго смотрит. — За столом не ссориться.

Тишина. Сопение. Довольные рожицы.

Я смотрю на них, потом перевожу взгляд на Олесю.

В этой сладкой пышке, которая когда-то назвала меня нахалом и боднула в душ, я получил то, о чём и мечтать не мог.

Любовь и семью.

— Лесь, — говорю тихо.

— Что?

— Я люблю тебя.

Она улыбается. Подходит, целует меня.

— И я тебя, миллиардер. Кстати, говорят, сегодня дождь собирается… — красноречиво смотрит на меня.

— После первой прогулки на сеновал у нас появилась Анечка, после второй — Марат. Какой-то плодовитый сеновал получается. Заколдованный на потомство! За третьим пойдём?

— Если ты будешь убедительным…

Загораюсь от одних только её слов.

— Я буду очень убедительным.