Но он цыкнул.

— Нет, доярочка. Так не пойдет.

Я замерла.

— Я хочу олл инклюзив, — сказал он, и в глазах заплясали чертики. — Переоденься.

— Во что?

— Чтобы было красиво. Для меня.

Я сглотнула.

— Переоденься и начинай.

— Я переоденусь. А что делать потом?

— Трахаться, — он усмехнулся. — Трахни себя для меня. Прямо здесь. Прямо сейчас. А я посмотрю.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Вы серьезно?

— Абсолютно. Хочу посмотреть, какая ты, когда сама себя ублажаешь. Считай, это задатком… Разогревом!

— Это извращение какое-то!

— Это условие, — он откинулся на подушку, снова надел очки, будто ничего не случилось. — Не нравится — дверь открыта. Но тогда и разговора не будет.

Я стояла посреди комнаты и чувствовала, как горят щеки. Как пульсирует кровь в висках, а внизу, все сжимается от одной мысли о том, что он предлагает.

— Я не знаю как, — прошептала я.

— Да не звезди ты… — фыркает.

— Но я не знаю! — повторяю упрямо.

— Научишься, — он пожал плечами, не глядя на меня. — Выход есть всегда. Или делаешь, как я сказал, или проваливаешь. И забудь про свою услугу.

Я смотрела на этого наглого, самоуверенного, невозможного мужчину, который лежал на моей кровати и ставил мне такие пошлые условия.

Да чтоб ему пусто было!

И вдруг понимаю: выбора нет. Совсем нет.

— Хорошо, — выдохнула я. — Я сделаю.

— Тогда иди переоденься. Я подожду.

Я вышла. В своей комнате долго стояла перед шкафом, перебирая вещи. Что надеть? Что считается красивым? У меня же ничего такого нет... одни халаты да сарафаны.

Взгляд упал на ночную рубашку. Длинная, до пят, кружевная, белая. Я купила ее на распродаже, когда открывала гостевой дом — для антуража, для старины. Ни разу не надевала.

Медленно стянула с себя одежду. Надела сорочку. Посмотрела в зеркало.

Из отражения смотрела незнакомка. Белое кружево обтекало тело, подчеркивало грудь, талию, бедра. Сквозь ткань просвечивала кожа. Волосы распустила, они упали на плечи тяжелой русой волной.

— Боже, — шепнула я. — Неужели я на это согласилась?!

Но выхода нет, иду…

Хасанов

Сначала — робкий стук.

Мое приглашение «Входи!» — так будто, я здесь всему хозяин, а не Олеся.

И вот… она уже стоит посреди комнаты в кружевной сорочке — длинном, белом, почти невесомом одеянии. Сквозь ткань просвечивает каждая линия, каждый изгиб тела. Грудь тяжело вздымается, соски угадываются двумя темными точками. Волосы распущены, падают на плечи и закрываю всю ее спину, до самой задницы.

Как горят ее глаза. Наверное, ненавистью горят. Или страхом.

А может, чем-то еще, чего она сама боится признать.

Мне плевать.

Член дымится. Серьезно, я чувствую, как пульсирует кровь, каменеет плоть и штаны становятся тесными. И плевать, что спина горит огнем. Плевать, что копчик еще простреливает при неосторожном движении.

Плевать, что врачи предупредили: не напрягаться.

Оказывается, есть вещи поважнее копчика.

— Покрутись.

На плечах сорочка держится на завязках. Если потянуть за узелок, ткань скользнет вниз.

— Разденься красиво, — прошу хрипло, опустив ладонь на член.

Когда руки Олеси тянутся к завязкам платья, на все становится плевать окончательно.

Я хочу ее.

Смертельно.

Жадно наблюдаю за каждым движением.

Она медленно, очень медленно развязывает ленту на плече. Платье сползает, открывая ключицу. Потом второе плечо. Ткань скользит вниз, и я вижу грудь — тяжелую, полную, с темными сосками, которые уже сжались от напряжения.

Она придерживает ткань руками, не позволяя ей скатиться вниз.

— Продолжай, — сиплю я. — Смочи пальчики и покрути соски, сделай им приятное.

Она замирает. Смотрит на меня расширенными глазами. Дышит часто-часто, грудь вздымается.

— Закрой глаза, — командую тихо. — Подойди ближе. Меня нет. Забудь, что я здесь. Ты одна. Ты просто наслаждаешься собой…

Она делает шаг. Еще один. Останавливается в полуметре от кровати.

Закрывает глаза.

И начинает.

Пальцы дрожат, когда она касается груди. Проводит по коже, очерчивает окружность, задевает сосок. Вздрагивает.

— Да, — шепчу я. — Оближи пальцы хорошенько, пусть они блестят от твоих слюнок… И начинай ласкать себя.

Я включаю музыку на телефоне — легкий трек, ненавязчивый, просто фон. Она не открывает глаз, но ритм музыки подхватывает, начинает двигаться.

Чуть-чуть, едва заметно раскачивается на месте.

Так незатейливо… Но, черт, это самое горячее, что я видел в жизни.

То, как она раскачивается в такт музыке. Как гладит себя, сначала робко, потом смелее.

Как играет с грудью — сжимает, отпускает, проводит пальцами по соскам, и те становятся твердыми, острыми.

Позволяет ткани скользнуть вниз, задержавшись на бедрах.

— Спусти ткань, — шепчу.

Исполняет.

На ней теперь только белые трусы.

Она гладит живот. Медленно, чувственно, обводя пальцем пупок, спускаясь ниже.

Вдыхает глубоко, и я вижу, как рука ныряет под резинку трусов.

— Ласкай себя, трогай…

Она содрогается от первого касания. Губы приоткрываются, из груди вырывается тихий, протяжный выдох.

— Ааааах... — стонет еле слышно.

Бедра начинают мелко дрожать.

У меня сносит крышу.

— Снимай трусы, — хриплю. — Видеть хочу.

Она открывает глаза на секунду, смотрит на меня потемневшим взглядом. Потом снова закрывает глаза и медленно, очень медленно стягивает трусы вниз.

Белые, хлопковые, обычные. Они скользят по бедрам, падают на пол.

Олеся переступает через них и остается передо мной абсолютно голая.

— Ближе… Поставь ногу на кровать…

Исполняет.

Делает все, что я ей говорю!

Мокрая. Я вижу, как блестит кожа там, между ног. Как капельки стекают по внутренней стороне бедра.

— Боже, — выдыхаю я. — Какая же ты...

Пальцы раздвигают складки все смелее и смелее, гладят, дразнят.

Она стонет. Тихо, протяжно, и этот звук прошивает меня насквозь.

Я сжимаю член через штаны.

Пока всего лишь сжимаю, но, клянусь, уже хочу сдернуть с себя эти тряпки и обхватить член покрепче.

Олеся раскачивается сильнее, пальцы двигаются быстрее, дыхание сбивается, становится рваным.

— Хочешь! Скажи, что хочешь! — требую я. — Признайся, что хочешь кончить! Но без приказа не смей этого делать!

— Хочу... — сдавшись, шепчет она. — Я хочу...

Она уже готова. Я вижу это по тому, как разошлись ее бедра, как пальцы порхают вокруг клитора, как грудь вздымается все чаще.

Но она медлит. Дразнит себя. И меня заодно.

Член пульсирует в такт сердцебиению. Я сжимаю простыню, чтобы не сорваться.

Мы договорились, она делает все сама, я только смотрю. Уговор есть уговор.

Но как же хочется нарушить!

Вижу, как ее пальцы скользят по влажным складкам, как раздвигают их, как приближаются к самому главному. И изнываю от желания увидеть, как она вонзает их в свою щелочку!

Хочу сделать так же. Сам хочу сделать! Войти в нее пальцами, почувствовать этот жар, эту тесноту, эту влагу.

Потом войти членом. Глубоко, до упора, чтобы закричала.

Умопомрачительно хочу!

Она ближе. Быстрее. Пальцы двигаются активнее, дыхание сбивается, грудь ходит ходуном.

Я, не скрываясь, спускаю трусы. Обхватываю стояк рукой. Надрачиваю в такт ее движениям, глядя, как она играет с собой.

— Быстрее, — хриплю. — Еще быстрее, давай же!

Она стонет. Громче, откровеннее. Пальцы мелькают между ног, влага течет по руке, по бедрам. Запах стоит такой, что голова кругом.

Не выдерживаю.

Я, тот, кто обладает железной волей, тот, кто намерен довести задуманное до конца, сдаюсь желанию, которое крушит мою волю!

Притягиваю ее к себе резко.

Копчик вспыхивает болью, но это ерунда по сравнению с тем, что я получаю взамен. В конце концов ради такого и потерпеть можно! Целую грудь, соски, провожу языком по животу, спускаюсь ниже. Олеся вскрикивает, пытается отстраниться, но я держу крепко.