Щеки вспыхивают огнем. Я резко отворачиваюсь обратно к раковине, выдавливаю еще мыла, начинаю тереть ладони с остервенением, хотя они уже чистые.

Слышу шаги за спиной.

Ближе. Еще ближе.

Миллиардер останавливается прямо у меня за спиной.

Я чувствую его запах — аромат свежести, смешанный с запахом чистого мужского тела.

— Хочу блины, — раздается прямо над ухом.

Нагло.

И с такой уверенностью, что все мечтают исполнять его распоряжения по щелчку.

Пальцы сжимаются в кулаки. Вот же... нахал!

Поворачиваюсь резко, чтобы поставить его на место. И утыкаюсь взглядом прямо ему в грудь. В эту самую грудь, которая в сантиметре от меня.

Задираю голову.

Он смотрит сверху вниз, и в глазах — насмешка и не только это.

В них застыло темное, опасное выражение, от чего внутри все сжимается в тугой комок.

— Блины будут, — цежу сквозь зубы. — К завтраку. Как положено. А сейчас слишком рано! Выйдите, пожалуйста. Я работаю.

— Работай, — пожимает он плечом, но не двигается. — Я посмотрю.

— Не на что смотреть.

— О, я думаю, есть на что!

Отступив на шаг, он скользит взглядом. По моему старому фартуку, который завязан наспех и по груди, которая под этим халатом... дышит часто-часто.

Я хватаю полотенце, начинаю яростно вытирать руки, лишь бы чем-то занять себя.

— Выйдите, — повторяю тверже. — Здесь кухня, а не зоопарк. И я не экспонат.

Вдруг он делает шаг вперед.

Один шаг — и между нами почти нет расстояния.

Я отступаю, упираясь спиной в раковину. Холодный металл впивается в поясницу.

— Слушай, Леся, — говорит он тихо, и от этого тихого голоса мурашки бегут по позвоночнику. — Ты вкусно пахнешь. Сдобой и яблоками. И чем-то еще. Чем?

— Тестом, — выдавливаю я.

— Нет, — он наклоняется ближе, и его нос почти касается моей шеи. Я чувствую горячее дыхание на коже. — Другим чем-то. Теплым. Женским.

Я замираю. Воздух в легких заканчивается. Мысли путаются.

— Отойдите, — шепчу я.

— Почему? — он чуть отстраняется, но не уходит, смотрит в глаза. — Мы взрослые люди. Я гость. Ты хозяйка. Почему бы не пообщаться?

— Потому что... — я собираю всю волю в кулак. — Потому что вы мне не нравитесь. Наглые, самоуверенные... миллиардеры!

— Врешь. Я же вижу. Глаза выдают. И руки дрожат. И щеки красные.

Я прикусываю губу.

— Блины будут через час, — говорю ледяным тоном. — А пока советую одеться. В деревне — дети.

В деревне — дети!

Ничего умнее придумать не могла?!

Он усмехается, но все же делает пару шагов назад. Надевает футболку, но так медленно и демонстративно, что я снова пялюсь на то, как играют мышцы на его теле.

Господи, да что ж такое!

— Через час так через час, — кивает он, направляясь к выходу. У двери оборачивается: — Леся, а пирожки с чем?

— С яблоками.

— Люблю яблоки, — он смотрит на меня долгим взглядом. — Особенно если с пылу с жару. И с молоком.

Уходит.

А я опираюсь на раковину и хватаю ртом воздух. Сердце колотится как бешеное. В висках стучит. Внизу живота — странная, тягучая тяжесть.

— Вот же... — шепчу я. — Вот же гад!

Надо заняться блинами!

Но руки дрожат. И перед глазами стоит он — голый по пояс, наглый, красивый до неприличия.

Потом возвращаюсь к тесту на пирожки. Его как раз нужно обмять…

— Леся, соберись, — приказываю себе вслух. — Ты хозяйка. У тебя бизнес. А этот... этот просто гость. Временные неудобства. Переживем.

Отбрасываю полотенце и с начинаю мять тесто.

Только почему-то вместо теста представляю его спину. И плечи. И эти руки, которые, наверное, умеют не только на кнопки клавиатуры нажимать, уж больно мускулов много…

— Дура, — шепчу я. — Дура деревенская.

Резко одергиваю себя и шлепаю тесто ладонью. Звук получается звонкий, как пощечина.

— Вот так бы его, — шиплю я. — По наглой миллиардерской морде.

Но в глубине души понимаю: не по морде хочется. Совсем не по морде.

И от этого понимания становится еще жарче.

Хасанов

Сижу во дворе под раскидистым кленом. Лавка простая, деревянная, кое-где даже щепки торчат — не занозиться бы. Стол застелен клеенкой в цветочек. В цветочек, Карл! Я, который привык к белоснежным скатертям в мишленовских ресторанах, сейчас сижу за столом с красными розанами на клеенке.

Пахнет... даже не знаю чем, но умопомрачительно. Трава утром пахнет росой, землей, еще откуда-то тянет свежеиспеченным хлебом, а яблони — боже, эти яблони просто с ума сводят своим ароматом. Спелые яблоки валяются под ногами, и их сладкий, чуть забродивший запах мешается с утренней свежестью.

Пожалуй, здесь ничего.

Даже есть какой-то свой шарм.

А то все эти рестораны, звезды Мишлен...

Закажешь, а на тарелке и есть нечего, кусочек в центре и по периферии соусом намазано.

А тут с утра стол ломится от еды.

Смотрю, как хозяйка туда-сюда ходит, приносит, расставляет.

Добротная каша с маслицем, янтарная, рассыпчатая. Хлеб домашний, с корочкой, которая хрустит так, что в ушах отдается.

И блины. Гора блинов, тонких, кружевных, маслом политых.

Хрустальная вазочка с вареньем…

Олеся уходит еще раз.

Я не могу оторвать взгляд от ее пышной задницы, смотрю, как она скрывается в доме.

— А молоко где? — спрашиваю громко, чтобы она услышала. — Разве в деревне не положено? К блинам молоко надо!

Она выходит на крыльцо. В руках держит кувшин. Глиняный, пузатый, с синими цветочками.

— Парного? — спрашивает и смотрит с вызовом.

Я представил ее с бидонами. Коротко, ярко, как вспышку. В резиновых сапогах, в платье, которое обтягивает эту ее задницу, и с двумя тяжелыми бидонами в руках. А потом она ставит бидоны, распрямляется, и платье натягивается на груди...

В штанах моментально становится тесно.

— Парного молока! — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Может быть, даже доить хорошенько умеешь? Надоила бы мне… То есть, кхм… для меня?

Хотя сам думаю совсем о другом.

Она сверкнула глазами. Зло так сверкнула, с вызовом. Подошла к столу, поставила кувшин — с грохотом, специально, чтобы я заметил ее недовольство.

— Парное, — буркнула. — Только что от соседки Зорьки. Удои сегодня хорошие.

Я смотрю на ее руки. Они в муке еще, в тесте. Пальцы чуть перепачканы.

— Садись, — киваю на лавку напротив. — Позавтракай со мной.

Она замерла. Глаза расширились от удивления.

— Чего? С вами? — переспросила. — Я вообще-то работаю. У меня дел по горло.

— А я сказал, садись!

Я привык, что мое слово — закон, что люди прыгают вокруг, выполняя любую прихоть.

Но она не прыгает.

Эта, деревенская, стоит, поджав губы, и смотрит на меня волком.

— Слушайте, господин Хасанов, — говорит медленно, чеканя каждое слово. — Я вам не прислуга. Я хозяйка гостиницы. У меня, кроме вас, и другие гости имеются! Есть хозяйство, огород, отчетность, в конце концов! Я не обязана с вами завтракать, обедать и ужинать. Я обязана предоставить вам сервис. Что я и делаю. Что-то вас не устраивает?

Я молчу. Просто смотрю на нее. На то, как она стоит, уперев руки в бока. На то, как грудь ходит ходуном от возмущения. На то, как коса упала на плечо, и кончик касается талии.

Все оказывается намного интереснее, чем я думал.

Есть в ней какой-то стержень, который не гнется…

Строптивая?

Тем интереснее будет ее покорить!

— Устраивает, — отвечаю спокойно. — Полностью. Лучший сервис в моей жизни.

Она моргнула. Не ожидала комплимента.

— Поэтому и прошу — посиди со мной. Я тут один, в чужой деревне, в гостях. Не с поросенком же мне твоим завтракать?

— С Борькой, — поправляет она автоматически. — Его Борька зовут.

— Тем более. С Борькой неинтересно. Он уже под забором валяется.

Она смотрит на Борьку, который действительно разлегся в тени от забора и довольно похрюкивает, и вдруг, уголки ее губ дрогнули. Чуть-чуть, на миллиметр. Но я заметил.