Но сейчас, глядя на нее в бинокль, чувствую что угодно, только не раздражение.

Не могу сказать, что она в моем вкусе. Толстушки вообще никогда не нравились. Я люблю стройных, модельных с осиной талией. А эта… ты посмотри!

Она наклоняется за чем-то, и платье обтягивает задницу. Сочные бедра, славный изгиб. Попа — сердечком. Большим и пышным сердечком, от которого у мужика слюни текут и член встает по стойке смирно.

Нарочно нагибается провокационно!

Как будто знает, что за ней наблюдают.

Рукой всплеснула — и титьки колыхнулись под этим легким платьем.

Большая, тяжелая грудь… Такой формы, что сомнения не возникает в ее натуральности.

Обернулась, светлая коса упала на спину.

Всего в ней — с избытком.

И я всё это в ход пущу.

Попробую.

Усмехаюсь своим мыслям и опускаю бинокль. Поворачиваюсь к машине, где за рулем дремлет Али, мой водитель и по совместительству телохранитель.

— Али, ты на сеновале кувыркался? — спрашиваю в лоб.

Али открывает один глаз.

— Нэт, — тянет он сонно. — А что?

— А я буду.

Он молчит секунду, потом тянется к бардачку за сигаретами.

— Аптэчка в машине.

— Зачем? — не понимаю я.

— Там зеленка, пэрэкись, спирт. После сэновала задница может чесаться, — говорит Али с совершенно серьезным лицом.

— Откуда такие глубинные познания? А говорил, не кувыркался.

Он пожимает плечами и снова закрывает глаза.

С одной стороны, я его понимаю, атмосфера здесь такая, что в сон тянет. Я бы и сам растянулся на траве и вздремнул на свежем воздухе.

Снова смотрю в бинокль. Опоздал — ушла уже в дом. Жаль. Я бы еще посмотрел на парочку ее поз. Интересно, как она наклоняется? Как ложится? Как встает с кровати по утрам, потягиваясь и поправляя эту свою косу…

Впрочем, скоро не то, что посмотрю.

Попробую всюду!

Во всяких позах, создатель Камасутры будет рыдать от зависти…

Опускаю бинокль и откидываюсь на сиденье. В голове прокручиваю события последних дней. То, что я здесь, в этой дыре, не случайно.

И то, что я поселился именно у этой доярки, тоже не случайно.

Есть у меня к ней претензии.

Задолжала она мне.

Серьезно.

Но она об этом не знает. И не должна знать. Пока.

— Али, — говорю я, — давай круг по окрестностям, а потом обратно в деревню. Есть охота.

Она обещала борщ.

Через полчаса или чуть больше, паркуемся у ее калитки. Я выхожу, поправляю рубашку, провожу рукой по волосам. Надо выглядеть… ну, как обычно. Как миллиардер, который случайно заехал в русскую глубинку.

Но внутри все гудит от предвкушения.

Она встречает меня на крыльце. Фартук в муке. Сразу видно, что к ужину стряпала. Волосы выбились из косы, прилипли к вискам. Грудь вздымается часто-часто.

И смотрит волком.

— Ужин через час, — бросает она. — Можете пока в саду посидеть.

— А ты чего злая? — спрашиваю я, подходя ближе.

Ближе, чем следует. Так, что чувствую запах — сдоба, яблоки и она сама, чистый женский запах без парфюма.

— Не злая. Занятая, — отрезает она и пятится.

Но я успеваю заметить, как дрогнули ее ресницы и расширился зрачок. Как пальцами сжала край фартука.

Боится? Чувствует, что все не так просто?

Правильно.

Все очень непросто, доярочка. Очень!

— Ну-ну, — говорю я и прохожу мимо нее в дом, специально чиркнув плечом.

Она вздрагивает, как от удара током.

Но пока я иду в свою комнату и ложусь на кровать, глядя в потолок.

Гостевой дом — простой, но уютный. Кружевные занавески, половички, пахнет деревом и травами. Неожиданно приятно.

И мысли мои крутятся вокруг одного: как она там, на кухне, стоит у плиты, наклоняется к плите, вытирает пот со лба…

Член упирается в джинсы.

— Твою мать, — шепчу я. — Тридцать пять лет, баб перевидал всяких, а встал на деревенскую доярку!

Олеся

Раннее утро — мое любимое время.

За окном только-только начинает светать, петухи еще не пели ни разу, даже Борька в своем загоне не хрюкает.

Тишина стоит такая, что слышно, как в соседней деревне собака от скуки брешет.

Я на кухне.

Здесь мое царство. Кухня у меня большая, светлая, с огромными окнами, выходящими в сад. Бабушка когда-то тут всю семью кормила, теперь я одна управляюсь, но места хватает.

Русская печь в углу — для антуража, современная плита — для скорости, огромный дубовый стол, за которым десять человек поместится, и полки с бабушкиными занавесками в цветочек. Винтаж… Как раз под стать атмосфере дома.

Сегодня с утра пораньше решила пирожки замесить. С яблоками. Яблоки в этом году уродились — завались, девать некуда.

Настроение умиротворенное, почти медитативное. Руки сами делают привычную работу, а мысли где-то далеко-далеко.

Насыпаю муку горкой на стол. Делаю в середине ямку, разбиваю туда яйца — они домашние, от своих кур, желтки оранжевые, как солнышки. Добавляю молоко, чуть подогретое, в котором уже разошлись дрожжи, сахар, щепотку соли. И начинаю месить.

Пальцы утопают в упругой, живой массе. Сначала тесто липнет к рукам, пытается сбежать, но я его не отпускаю. Снова и снова собираю в ком, мну, складываю, переворачиваю.

Запах... Боже, какой запах!

Пахнет молоком и мукой, дрожжи пахнут чуть терпко, по-особенному.

Где-то на подоконнике сохнут пучки мяты и зверобоя, от них тоже тянет тонким травянистым ароматом.

Я прикрываю глаза и просто дышу.

Ритмичные движения завораживают. Руки помнят эту работу с тех пор, как бабушка впервые поставила меня на табуретку к столу. Месить тесто — это как медитировать. Ни о чем не думаешь, только чувствуешь, как под ладонями рождается что-то живое и теплое.

Тесто дышит. Правда-правда. Оно живое. Сначала холодное, потом согревается от рук, становится податливым, шелковистым, перестает липнуть и превращается в упругий, гладкий шар.

Я отщипываю кусочек, пробую на вкус. Чуть сладковато, в самый раз.

Хорошо пошло.

За окном уже совсем рассвело.

Солнечные лучи пробиваются сквозь яблоневые ветки, ложатся на стол золотыми бликами.

Где-то далеко замычала корова — Марта, кажется, тети Зины.

Деревня просыпается.

Привычный утренний ритм…

Ничего не мешает. Ничто не предвещает беды.

Я так увлечена процессом, что даже не слышу шагов. Вообще ничего не слышу, только музыку в наушниках, тихонько играет что-то мелодичное…

Тесто готово, накрываю его полотенцем, чтобы отдохнуло. Поворачиваюсь к раковине, чтобы помыть руки.

И вдруг — жар.

Он обрушивается на меня внезапно, как удар током. Опаливает спину, шею, затылок. Тот самый взгляд, который я вчера чувствовала во дворе. Тяжелый, горячий, раздевающий.

Руки замирают под струей воды. Сердце пропускает удар, а потом пускается в галоп.

Медленно, очень медленно я оборачиваюсь.

— Что на завтрак, хозяюшка?

Он стоит в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку.

Миллиардер Хасанов собственной персоной.

И выглядит... неприлично.

На нем только штаны. Легкие, хлопковые, сидят низко на бедрах. Футболка переброшена через шею, болтается на спине, а торс...

Господи, торс голый!

Я пялюсь.

Не могу оторваться от созерцания его тела.

Широкие плечи, смуглая кожа, грудь с легкой темной порослью, кубики пресса — рельефные, четкие, как будто вырезанные. И эта дорожка темных волос, которая уходит вниз, под резинку штанов...

В горле пересыхает.

— Что вы здесь делаете? — голос звучит сдавленно, приходится откашляться. — До завтрака еще далеко.

— А я уже встал, — он усмехается уголком рта и делает шаг вперед, входя в кухню.

Пауза повисает в воздухе.

— Рано встал. Без вариантов! — добавляет он.

С хрипотцой.

Эти слова звучат как-то двусмысленно.

И я думаю не о том.

Боже мой, я думаю СОВСЕМ не о том!