— Глупая, — говорю я тихо, почти ласково, но с тёмной усмешкой. — Кто же так торгуется? Где твой козырь, который нужно держать припрятанным в рукаве до самого последнего момента?

Она открывает рот, чтобы ответить, но я больше не могу сдерживаться.

Я хватаю её за лицо обеими ладонями и целую.

Жёстко. Глубоко. Жадно.

Мой язык — сразу до глотки.

Внутри меня мгновенно начинается война.

Хочу…

Я впиваюсь в её губы, словно голодный зверь. Они такие мягкие, тёплые, чуть дрожат под моими. Я чувствую, как она ахает мне в рот, и этот звук будто вспышка, сигнал члену стать ещё твёрже. Я углубляю поцелуй, вхожу языком, захватываю, требую. Она отвечает — сначала неуверенно, потом всё смелее, и это только сильнее разжигает меня.

Я покусываю её нижнюю губу, потом снова врываюсь языком, трахаю её рот, показывая, кто здесь главный. Её вкус — сладкий, чуть солоноватый от слёз — сводит меня с ума. Я прижимаю её к себе сильнее, чувствуя, как её полная грудь упирается мне в грудную клетку, как её бёдра прижимаются к моим.

Член стоит колом, болезненно напряжённый, и я намеренно прижимаюсь к ней бёдрами, давая ей почувствовать, что она со мной делает.

Должен остановиться!

Мои пальцы скользят в её волосы, сжимают их у корней. Я помню, как она выглядела, когда кончала на моих пальцах, — запрокинутая голова, приоткрытый рот, дрожь во всём теле. Сейчас мне хочется сорвать с неё всю одежду и взять прямо здесь, на столе, жёстко и глубоко, чтобы она кричала моё имя. Хочу её. Хочу, чтобы она была моей. Только моей.

Хочу забыть про Мамедова, про убытки, про всё это дерьмо и просто утонуть в ней.

Просто войти и обкончать её всю, до самой матки залить семенем!

Борюсь сам с собой.

Твою мать, как я хочу её трахнуть. Нагнуть раком или поднять на руки у стены, отыметь её ротик и взять в рот сладкую, мокрую киску…

Нельзя. Ты не можешь себе этого позволить. Она — слабость. Там, где слабость, всегда опасность. Один неверный шаг — и ты потеряешь всё.

Но я не могу оторваться.

Поцелуй становится ещё глубже, почти яростным. Я рычу ей в губы, покусываю, сосу, трахаю её рот языком снова и снова. Её стоны приглушённые, дрожащие, они проходят прямо сквозь меня. Руки спускаются ниже — по спине, по талии, обхватывают её пышные бёдра и резко притягивают к себе.

Шлёпаю по сочной заднице. Да… Вот так! Впиваюсь пальцами в сочные половины, мну, как тесто!

Её — можно… Её — нужно.

Шлёпать, долбиться бёдрами…

Вонзаться до хлюпающей киски.

Так, чтобы мошонка билась о её промежность…

Она вся дрожит в моих руках.

Такая живая и настоящая.

А не врёт ли она?!

Никому нельзя верить…

Ни-ко-му!

Хочу. Хочу прямо сейчас. Хочу, чтобы она никогда не уходила.

Должен отпустить. Должен выгнать. Должен быть главным!

Я отрываюсь от её губ всего на секунду, чтобы вдохнуть, и сразу же снова накрываю её рот своим. Поцелуй уже не просто поцелуй — это война. Война между тем, кем я должен быть, и тем, кем я хочу быть с ней. Я целую её так, будто пытаюсь наказать и одновременно спастись через этот поцелуй. Жадно. Глубоко. Почти злобно.

Язык переплетается с её языком, я пью её дыхание, её растерянность, её желание. Одна рука лежит у неё на затылке, вторая крепко держит за талию. Я чувствую, как её тело тает подо мной, как она подаётся ближе, и это почти ломает меня.

Я отрываю одну руку и провожу ладонью по её груди, сжимаю через блузку. Тяжёлая, полная, идеальная в моей ладони. Сосок уже твёрдый. Я рычу ей в губы и продолжаю целовать, уже не контролируя силу.

Моя броня не просто дала трещину, её просто снесло взрывной волной.

Эта волна, взрыв и есть — она.

Олеся.

Я целую её, понимая, что уже не хочу останавливаться.

Олеся

Его губы накрывают мои, и мир вокруг исчезает.

Хасанов целует меня так, будто он умирает от жажды, а я — единственный источник воды на всём земном шаре. Целует так, что у меня подкашиваются колени. Я отвечаю. Не могу не ответить. Мои руки сами поднимаются и ложатся ему на грудь, пальцы вцепляются в дорогую ткань костюма. Его язык входит в мой рот, требует, играет, и я таю. Я отвечаю так, будто очень сильно соскучилась. Хотя… разве это правда? Мы ведь не были близки по-настоящему. Только взгляды, только прикосновения, только то короткое, сладкое безумие в деревне. Но сейчас я целую его так, словно всё это время ждала именно его губ, рук и этого огня.

Он рычит мне прямо в рот, низко, по-звериному:

— Съем тебя… Мышка-Пышка… Как всё закончится — съем!

От этих слов по моему телу пробегает горячая волна. Я вздрагиваю в его объятиях, а он прижимает меня ещё сильнее, одной рукой держит за затылок, другой — за талию, словно боится, что я исчезну. Его тело — горячее, мощное. Я чувствую, как он возбуждён — твёрдый, тяжёлый, прижатый ко мне через ткань. Это сводит меня с ума. Я стону ему в губы, тихо, но не могу остановиться. Его поцелуй становится глубже, медленнее, почти мучительно нежным.

Он покусывает мою нижнюю губу, потом снова врывается языком, и я полностью растворяюсь в нём. Вкус его языка, запах кожи. Сила его рук. Я чувствую себя маленькой, мягкой и совершенно беззащитной в этих объятиях… и мне это безумно нравится.

Вдруг он отстраняется.

Резко. Тяжело дыша. Его глаза тёмные, почти чёрные, зрачки расширены. Губы влажные от нашего поцелуя. Он смотрит на меня так, будто хочет проглотить целиком прямо сейчас.

Я стою, пошатываясь. Губы горят, щёки пылают, внизу живота сладко ноет. Я не знаю, что сказать. Что сделать. Руки дрожат. Хочется снова притянуть его к себе, хочется убежать, хочется плакать и смеяться одновременно.

— Дай мне пять минут, — говорит он хрипло, проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Подумать.

Я киваю, не в силах выговорить ни слова. Он отходит к столу, но не садится. Стоит, опираясь на него руками, и смотрит в окно. Я вижу, как напряжена его спина. Как он пытается взять себя в руки. А я стою посреди его огромного кабинета, вся дрожа, и внутри меня — буря.

— Ты мне не веришь? — тихо спрашиваю я.

Он поворачивается. Взгляд смягчается, хотя и остаётся тяжёлым.

— Верю, — отвечает он. — Но нужно подумать, как это лучше сделать. Чтобы не подставить тебя и вывести Мамедова на чистую воду. Раз и навсегда.

Он верит мне и хочет защитить. Эта мысль тёплой волной разливается по груди.

Мы говорим ещё несколько минут. Он спрашивает подробности: что именно говорил Мамедов, что обещал, как мы встретились. Я рассказываю всё, как было, стараясь не пропустить ни одной детали. Он слушает внимательно, иногда кивает, иногда хмурится. А я смотрю на него и думаю, какой он красивый, когда вот так сосредоточен.

Сильный. Опасный. Сексуальный.

Власть ему к лицу…

Когда мы заканчиваем, Хасанов подходит ко мне снова. Берёт меня за подбородок, поднимает лицо и целует — теперь мягче, почти нежно. Коротко, но так глубоко, что у меня снова кружится голова.

— Иди, — говорит он тихо. — Позвони ему и скажи, что согласна. Как станут известны детали, я со своими людьми возьмусь за это. Не волнуйся, я буду рядом. Невидимым. Но рядом. И ещё одно, я разберусь с вопросом оформления опеки. Ни тебе, ни твоему братишке ничего не угрожает.

Я выхожу из его кабинета на ватных ногах. Охранники провожают меня до лифта, но я почти не замечаю их. В голове — только его голос, поцелуй и обещание, что всё наладится.

Позднее, успокоившись, я набираю номер Мамедова.

Тесно переплетаю пальцы, чтобы не нервничать напрасно.

Гудки. Один. Второй.

Вдруг не ответит?

Сердце колотится так, что мне кажется, его слышно даже по телефону.

И вот… щелчок.

— Олеся? — отвечает он, и в голосе слышится довольная ухмылка. — Как дела? Вы подумали над моим предложением?

— Да. Я… согласна, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком уверенно. — Я сделаю, как вы сказали. Но я не знаю, что мне говорить и как…