— Слушай, хозяюшка, — произносит он тихо, почти ласково, но от этой ласки внутри всё холодеет. — У меня был тяжелый перелет, потом тряска по вашей «дороге» два часа. Я хочу есть, я хочу в баню, и я хочу, чтобы меня никто не трогал. Ты меня поняла?

Я терпеть не могу, когда на меня давят. Страх проходит мгновенно, уступая место привычной строптивости. Упираю кулаки в бока и, задрав голову, чтобы смотреть ему прямо в глаза, выпаливаю:

— Во-первых, не «хозяюшка», а Олеся. Во-вторых, в баню только через час, когда протопится как следует. В-третьих, есть будете то, что дают, борщ и блинчики. Икры нет! А в-четвертых… — перевожу дух, — вы мне за эти сутки уже всю плешь проели, между прочим, своими требованиями. Здесь гостевой деревенский дом «У озера», и комната у вас будет как у всех, ванная и туалет — общий. Словом, в тесноте, да не в обиде! Тут вам не какой-нибудь президентский люкс!

— Борщ, говоришь? — переспрашивает он.

Его взгляд снова проходится по мне так, что у меня подкашиваются колени.

— Ладно, Олеся. Давай свой борщ. И баню. А там посмотрим. Где моя комната?

Он обходит меня, едва не задев плечом, и шагает во двор. А я так и остаюсь стоять на крыльце, хватая ртом воздух и чувствуя, как бешено колотится сердце.

Влипла.

Кажется, я конкретно влипла.

Тогда я еще не знала, что этот наглый красавчик заставит меня трижды пожалеть о том, что я согласилась его поселить. И что его «там посмотрим» будет означать совсем не то, что я думаю.

Олеся

Стою посреди двора и жую травинку. Вечер, жарища несусветная. Коровы мычат, бредут домой с пастбища, поднимая пыль. Где-то вдалеке слышен голос тети Зины, которая ругает своего козла за очередной побег к чужим грядкам.

У меня в голове — ураган. Мысли скачут как блохи по уличной собаке, но толку ноль.

— Надо что-то делать! — озвучиваю свои страдания вслух. — Мэр давит! А мне что делать? У меня все по-простому, по-деревенски. Нет, были у меня постояльцы, парочку блогеров даже принимала, они в восторге были, сторис снимали, как я их в баню веником гоняю… Но это ж блогеры! Им лишь бы контент. А этот… миллиардер!

Смотрю под ноги. Борька, мой любимый поросенок, роется пятачком в луже и хрюкает. Весь в грязи, уши развесил, довольный жизнью.

— Борька, ты чего молчишь? — обращаюсь к нему. — Хоть ты посоветуй что-нибудь. Ты ж у меня мужик хозяйственный. Вот что такому солидному гостю предложить, а?

Борька поднимает голову, смотрит на меня хитрыми глазенками и снова сует пятак в лужу. Ноль реакции. Ну да, чего с него взять — поросенок.

— А ты никак с поросями уже разговариваешь? — раздается скрипучий голос за спиной. — Вот что значит, у бабы мужика нет! У порося совета спрашивает!

Подпрыгиваю на месте. Обернувшись, вижу деда Антона. Он стоит, подперев калитку, приосанившись и почесывая буденовку.

Дед Антон — мой двоюродный дед и местная достопримечательность, носит буденовку круглый год, не снимает даже в такую жару. Говорит, что в ней «мозги не спекаются».

— Дед Антон, ты чего подкрадываешься? — выдыхаю я, прижимая руку к сердцу. — Я ж думала, я да Борька — одни во дворе, а ты — тут!

— А я по делу, — важно заявляет он, тряся куцей бородкой. — У меня есть товар, у тебя спрос. Замутим бизнес, Леська?

Прикрываю глаза. Господи, дай мне сил.

— Дед Антон, ты опять? — всплескиваю руками. — Да сколько можно мне свой самогон на мухоморах предлагать? Не поставлю я на стол гостям самогон твой, и не мечтай! Иди не мешай! У меня брейнсторм!

— Какой-какой стрем?! — дед даже буденовку поправил, чтобы лучше слышать. — Давай я на стреме постою! У меня опыт… во!

— Брейнсторм. Штурм мозговой! — объясняю громко, как глухому. — Думаю я, голову ломаю!

— Штурм — это хорошо, — кивает дед одобрительно, и глаза его загораются. — Вот я на штурме был… в сорок третьем под Курском! Там такое было, Леська! Мы как дали…

— Какой сорок третий, какой Курск, дед! Ты привирай, но не перебарщивай, ты же не такой старый! И как можно такие даты перепутать? Все, дед Антон. Не мешай!

— А я по грибы сводить могу, — не унимается он. — Важный гость твой, небось, грибов не нюхал. А у меня места есть. Только я знаю где самые грибные места.

— На мухоморы? — фыркаю я. — Да ну тебя!

Отмахиваюсь от него и наклоняюсь за яблоком, которое уронила и хотела поднять, чтобы догрызть. Но не успеваю.

Борька — вот наглое рыло! — подхватывает яблоко своим мокрым пятачком и уносит в угол, довольно похрюкивая.

— Борька, зараза! — кричу ему вслед. — Это ж мое было!

Ругаюсь на поросенка, разгибаюсь и вдруг…

Жар.

Странный, обжигающий жар скользит по моей попе, по пояснице, чуть задерживается и ползет выше. Как будто кто-то погладил. Только не руками, а взглядом. Таким тяжелым, горячим, от которого кожу покалывает, а внизу живота все сжимается в тугой узел.

Оглядываюсь резко.

Никого.

Калитка закрыта, дед Антон уковылял восвояси, Борька в углу с яблоком возится. Только ветер колышет ветки старой яблони да коровы мычат вдалеке.

Показалось, наверное. С непривычки. И вообще, жара, солнце напекло, вот и мерещится всякое.

Но внутри все еще дрожит что-то, мелко-мелко, как натянутая струна.

— Совсем с ума схожу, — шепчу себе под нос. — Сердце уже глюки ловит.

Плетусь к крыльцу, сажусь на ступеньку, обхватываю голову руками

Что делать-то? Чем кормить этого Хасанова? Чем развлекать?

У меня тут максимум — удочки да баня. Может, правда к деду Антону сходить?

Ага, я его отведу, а дед Антон свой самогон предложит так, что не откажешься. Его самогон, который на мухоморах ставится, это ядреная смесь!

Гость или ослепнет, или с ума сойдет после первой стопки.

О самогоне деда Антона легенды ходят. Самые бесстрашные пьют, конечно, но потом о них такое рассказывают…

Один так нажрался этого самогона, что потом неделю жил в будке и лаял на всех, думая, что он — пёс!

Вздыхаю тяжело.

И снова этот взгляд. Чувствую его физически. Теперь уже между лопаток. Обжигает, пронизывает насквозь, заставляя выпрямить спину и замереть.

Резко оборачиваюсь.

Окно на втором этаже, где поселили Хасанова, открыто. Занавеска колышется.

Или показалось? Или…

Пальцы сами тянутся к телефону. Надо Пал Санычу отчитаться, что гость заселен, доволен, в баню сходил… А вдруг он недоволен? Вдруг сейчас спустится и устроит разнос?

Сердце колотится где-то в горле.

Глупая. Чего я боюсь? Я у себя дома. Это он у меня в гостях. Пусть у меня не пятизвездочный отель, а простой деревенский дом с петухами и поросенком, зато чисто, уютно и кормлю я от души.

И вообще, нас, торышкинских, голыми руками не возьмешь!

Но этот взгляд…

Пальцы предательски дрожат, когда я набираю сообщение Пал Санычу:

«Гость заселен. Пока все тихо!»

А сама смотрю на окно второго этажа и думаю: не к добру эта тишина.

Ой не к добру.

Хасанов

Я ху… дею. Вот это задница!

Опускаю бинокль и присвистываю. Потом снова подношу к глазам — оптика шикарная, местность просматривается идеально.

И не только местность…

В бинокль видно каждый волосок, каждую родинку.

Я с водителем поехал «осмотреться», но мой интерес в этой дыре заключен исключительно в хозяйке гостевого дома.

Стою на вершине холма, моя тачка спрятана за кустами, никто не видит. А я вижу всё.

И домик этой доярки. И саму доярку.

Почему — доярки, потому что в моём мире все деревенские — обязательно доярки!

Она там во дворе с поросенком разговаривает. Стоит и вещает этому рылу, как человеку. А тот хрюкает в ответ, типа понимает.

Ну и деревня.

Надо признать, вчера при первой встрече она меня взбесила. Этакая колхозница с амбициями, отказала мне, видите ли. Мне! Люди годами в приемных сидят, чтобы со мной встречу организовать, а тут какая-то доярка из Торышкино нос воротит.