— Ребята!.. — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я здесь… Я с вами…

Они не ответили. Только медленно, почти грациозно, развернулись и шагнули в глубину.

Один за другим они погружались в тёмную воду.

Максим шел первым. Его всегдашняя беспечная ухмылка исчезла — теперь на лице застыла странная, почти детская растерянность. Он протянул руку, будто пытаясь ухватиться за что-то невидимое, но вода сомкнулась над ним. Соня следовала за ним — её волосы, как шёлковые нити, тянулись за ней, растворяясь в толще. Она не боролась, не кричала — просто уходила, словно знала, что это конец. Артём опускался медленно, почти торжественно. Его глаза, прежде полные огня, теперь были пусты — он словно смирился с судьбой. Катя шла последней. Она обернулась — всего на миг — и посмотрела прямо на Мишу. В её взгляде было столько боли, столько невысказанных слов, что у него перехватило дыхание. Потом она тоже шагнула вперёд, и её силуэт растаял в глубине.

Миша закричал — но звук не вышел. Горло сжалось, грудь разрывало от боли, от бессилия. Он бил кулаками по доскам мостика, но они лишь трещали, не давая ему вырваться.

Его сознание разрывалось на части:

«Это неправда. Они не могут уйти. Они не должны…»Но он видел их, видел, как они исчезают, как вода поглощает их навсегда. Вина— жгучая, разъедающая.«Я должен был быть с ними. Я должен был защитить их. Я виноват…»Мысли крутились, как лезвия, разрезая его изнутри. Отчаяние— глубокое, всепоглощающее.«Всё кончено. Я один».Одиночество— самое страшное. Теперь он остался совсем один, окружённый тьмой, водой и голосом русалки.

— Вернитесь!.. — прошептал он, и слёзы, горячие и бессильные, покатились по щекам. — Пожалуйста…

Но ответа не было. Только вода, только луна, только эхо жуткой песни, звучащее в его голове снова и снова.

Русалка замолчала. Её пальцы наконец ослабили хватку. Миша рухнул на мостик, дрожа всем телом. Перед глазами стояла последняя картина: его друзья, исчезающие в глубине, их силуэты, растворяющиеся в вечности.

Он больше не кричал. Не плакал. Не боролся.

Он просто смотрел в воду — туда, где теперь жили его воспоминания, его боль, его потерянная жизнь.

Миша сглотнул — горло пересохло, будто изнутри выжжено раскалённым железом. Глаза, полные слёз и отчаяния, уставились на русалку. Губы дрожали, пытаясь сложить слова, которые едва пробивались сквозь хрип:

— Почему?.. За что?..

Русалка улыбнулась — медленно, почти ласково. В её фосфоресцирующих глазах читалась холодная, древняя мудрость, от которой по спине Миши пробежал ледяной озноб.

— Это твоя вина, — прошептала она, и голос её звучал, как шелест мёртвых листьев. — Если бы ты не провёл обряд…

Она сделала шаг ближе, и в воздухе сгустился запах тины, разложения, чего-то древнего и голодного.

— Зеркало… Ты смотрел сквозь него на ночной лес… Три раза ты обернулся… Зеркало… Оно даёт нам власть над вашими душами…

Слова вонзились в сознание Миши, как острые иглы. Он вспомнил:

тот самый момент, когда достал Сонино зеркальце из рюкзака; как направил его на лес, любуясь отражением лунного света; как трижды обернулся, не понимая, что нарушает древний запрет.

В его глазах вспыхнулоосознание— резкое, беспощадное. Он понял всё:

что именно его действия открыли дверь в этот мир; что он невольно призвал силы, которым не следовало являться; что смерть друзей — на его руках.

Мишу охватила ледяная пустота. Она не просто заполнила его — онавыжглавсё, что было внутри: надежду, разум, волю к жизни. Он попытался вдохнуть, но воздух застрял в горле, превратившись в колючий ком.

— Нет… — прошептал он, но голос звучал так тихо, что даже он сам едва услышал. — Нет…

Но отрицание не могло отменить правды. Она стояла перед ним, как зеркало, в котором отражалась его вина.

И тогда онзакричал.

Не просто закричал — аразорвалсвой голос, свой разум, свою душу. Крик вырвался из груди, как взрыв, как последний, отчаянный протест против несправедливости мира.

Он начал бить кулаками по гнилым доскам мостика. Удар — треск дерева. Удар — боль в содранных костяшках. Удар — кровь, капающая на тёмную поверхность озера.

— НЕТ! — снова и снова, пока голос не превратился в хрип, пока руки не стали скользить в собственной крови.

Его тело содрогалось, мышцы сводило от напряжения, но он не останавливался. Он хотелразрушитьвсё: мостик, озеро, лес, самого себя. Потому что если он не может вернуть их, то пусть хотя бы этот мир сгорит вместе с ним.

Русалка приблизилась — медленно, с хищной грацией. Её пальцы, холодные и скользкие, потянулись к его лицу. Она уже готовилась забрать его душу, поглотить её, как поглотила души его друзей.

Но вдруг остановилась.

Её глаза расширились — не от страха, а отнепонимания. Что-то мешало ей. Что-то не давало завершить ритуал.

Она прошипела — тихо, почти растерянно:

— В чём дело?..

Миша, всё ещё дрожащий, с безумным взглядом, опустил глаза.

В кармане его штанов что-то мягко светилось. Золотистый свет пробивался сквозь ткань, слабый, но упрямый, как последний луч солнца перед закатом.

Русалка отступила на шаг. Её лицо исказилось — не злобой, анедоумением. Она протянула руку, пытаясь коснуться света, но тот оттолкнул её, словно живой.

Миша лежал на досках мостика — не как человек, а как сломанная кукла, чьи нити вдруг оборвались. Его тело содрогалось, но уже не от ярости, не от борьбы — отполного распада. Его рука скользнула в карман, нащупала амулет и сжала его. Разум, ещё мгновение назад цеплявшийся за проблеск света, за амулет в ладони, теперь разлетался на осколки.

Он больше не видел русалку. Не чувствовал холода воды. Не слышал шепота леса. Всё растворилось вбелом шуме— гуле, в котором смешивались крики друзей, смех у костра, плеск воды, его собственные всхлипы.

— Нет… нет… нет… — шептал он, но слова терялись в этом хаосе.

Его пальцы судорожно сжимали амулет, но он уже не ощущал его тепла. Кругляш из бересты светился — тускло, отчаянно, — но для Миши это был просто блик, бессмысленный, как всё остальное.

Он закричал — не словами, не звуком, авсем существом. Горло разрывало, лёгкие горели, но он не мог остановиться. Крик рвался из него, как кровь из открытой раны.

Он бился о доски, ударялся головой, но боль не достигала сознания. Она оставалась где-то снаружи, как и всё остальное.

Слезы лились ручьём — горячие, солёные, — заливали глаза, стекали по подбородку, падали на дерево. Но он не чувствовал их. Для него это был простодождь, бессмысленный и бесконечный.

Перед глазами вспыхивали картины — не цельные, а рваные, как обрывки плёнки:

Соня, её улыбка, потом её тело на камнях у обрыва; Максим, его смех, потом его глаза, полные ужаса, когда болото затягивало его; Артём, его спокойный взгляд, потом его безжизненное лицо под водой; Катя, её крик, потом её руки, беспомощно тянущиеся к нему сквозь водоросли.

Они появлялись и исчезали, сменяя друг друга, сливаясь в один бесконечный кошмар. Миша пытался закрыть глаза, но видения были внутри него. Они стали его сознанием.

И тогда он услышал голос.

Не русалки. Не друзей. Не свой собственный.

Это был шёпот, но такой громкий, что заглушал всё остальное. Он звучал одновременно отовсюду и ниоткуда:

«Ты виноват. Ты один. Ты убил их. Ты должен уйти. Ты должен стать частью леса. Ты должен раствориться».

Миша закричал снова — громче, чем раньше. Он бил кулаками по доскам, по своей груди, по лицу, будто пытался выбить этот голос из головы. Но тот только усиливался, проникал глубже, заполнял каждую трещину в его разуме.

На миг — всего на миг — он почувствовалчто-то.

Амулет в руке. Его свет. Слабый, но тёплый.

Миша сжал пальцы крепче. В голове вспыхнуло:«Это не конец…»

Но голос тут же раздавил эту мысль: