— Холодный ил ласкает хвост,

Луна глядит сквозь толщу вод.

Ты звал меня на древний мост,

Начать священный хоровод.

Я говорила: «Будь один,

Не нарушай лесной закон.

Здесь каждый куст — мой господин,

Здесь каждый вздох — могильный стон».

Но ты смея́лся, ю́н и глу́п,

Привёл с собо́й весёлый сброд.

Их смех лете́л из пья́ных губ

В мо́й ти́хий, тёмный о́мут-грот.

А лес не лю́бит лишних глаз,

Лес не проща́ет звонких слов.

Ты мой нару́шил та́йный сказ,

Ты вы́пустил голодных псов.

Тепе́рь их ду́ши — мо́й уло́в,

Их крик засты́л в седо́й траве́.

Ты сам привёл свои́х друзей

На пир кики́море и мне́.

Сначала он увиделкостёр— яркий, жаркий, бросающий на деревья пляшущие оранжевые блики. Вокруг него кружились силуэты: Максотплясывал, размахивая руками, его смех звенел в ночном воздухе. КатяиАртёмтанцевали, смеясь, их тени сливались в красивый узор на траве. Сонясидела рядом с ним, положив голову ему на плечо. Он вспомнил, как она тогда улыбнулась, как её глаза светились от счастья…

Миша сжал кулаки — он видел себя в том моменте: как пел Соне песню, как она слушала, не отрывая взгляда, как её пальцы сжимали его руку. Он помнил тепло её ладони, запах её волос, смешанный с ароматом костра.

Но русалка не дала ему задержаться в этом воспоминании. Вода замерцала, и картина сменилась.

Теперь он видел, как онислишком громко смеялись, как они громко ругались и матерились, кактоптали траву, не замечая, что под ногами — древние мхи, хранившие тишину леса, как ломали ветви деревьев для костра. Он услышал свой собственный голос — пьяный, развязный:«Да ладно, лес большой, ему не жалко!»

Миша почувствовал, как его охватывает стыд. Он видел, какони вторгались в чужой мир, как их шум и смех разрывали вековую тишину, как лес — живой, дышащий — начинал злиться.

— Один кричал, запу́тав шаг

В корня́х, что вы́лезли, как зме́и.

Его завёл в седо́й овра́г

Хозя́ин мха, косма́тый Ле́ший.

Он пе́л ему́ про пти́ц и свет,

Мани́л в боло́тную тряси́ну.

И смо́лк наве́к его отве́т,

Упав в холо́дную пучи́ну.

Миша застыл, словно пронзённый ледяным копьём. Голос русалки, тягучий и пронзительный, вплетался в сумеречный воздух.

Его тело отреагировало раньше разума: ладони вспотели, дыхание стало поверхностным, а в висках застучало так, что казалось, будто кровь пытается вырваться наружу. Он хотел закрыть уши, но не мог пошевелиться. Голос русалкивластвовалнад ним.

Перед ним развернулась картина: Максим, бледный и запыхавшийся, мчится сквозь чащу. Его футболка зацепилась за сучок, но он рвёт её, не замечая. Глаза широко раскрыты — не от страха, а ототчаянной решимости. Он ищет Соню. Он кричит её имя, зовёт её:

— Соня! Где ты! отзовись!

«Один кричал, запутав шаг…»

Миша видит, как ноги Максима путаются в переплетении корней. Тот падает, встаёт, снова бежит. В его движениях — ярость и беспомощность: он понимает, что заблудился, но не может остановиться. Лес вокруг становится всё гуще, деревья склоняются над ним, словно пытаются удержать.

«Его завёл в седой овраг хозяин мха, косматый Леший…»

Овраг. Тёмный, сырой, с склонами, покрытыми скользким мхом. Максим замедляет бег, оглядывается. В его взгляде — не ужас, агорькое осознание: он зашёл слишком далеко. Но даже теперь он не сдаётся. Делает шаг вперёд, будто надеясь найти тропу.

И тогда земляподдаётся.

Миша чувствует этовсем телом— как будто сам проваливается в холодную, вязкую тьму. Он видит, как ноги Максима уходят в болото по щиколотки, потом по колени. Тот пытается вырваться, но трясина лишь крепче сжимает его. Руки хватают воздух, пальцы впиваются в мох, но он обрывается, оставляя в ладонях лишь скользкие клочья.

«И смолк навек его ответ, упав в холодную пучину…»

Максим кричит. Нет, не кричит — беззвучно открывает рот, потому что воздух уже не проходит. Его глаза широко раскрыты, в них — не мольба, анемой вопрос:«Почему? За что?» и только одинокая слеза скатывается по щеке его друга. И на последнем выдохе он тихо шепчет: — Соня... И болото смыкается над его головой. Миша хочет закричать в ответ, но его собственный голос застрял где-то в горле. Онбеспомощен.

«Это не он. Это просто сон. Я сейчас проснусь». Миша пытается отвести взгляд, но видение держит его крепче, чем любые цепи. Он ищет в себе каплю сомнения, но её нет. Всё слишком реально: запах сырости, хруст веток под ногами Максима, тихий плеск болота.«Почему он? Почему не я?»- эта мысль обжигает его изнутри. Он злится на лес, на Лешего (реального или мифического), на самого Максима за его безрассудную смелость. Боль… Она приходит не сразу — сначала как лёгкий укол, потом как волна, накрывающая с головой. Миша сгибается, будто от удара в живот. Ему физически больно дышать. Он хочет закричать, но из горла вырывается лишь хрип.«Он мёртв. Навсегда». Эта мысль обрушивается на него, как камень. Он представляет, как тело Максима погружается в тёмную воду, как его накрывает тина, как лес забирает его. И нет способа вернуть его. Нет способа исправить.

— Другая, с ле́нтой в волоса́х,

Бежала к бли́кам огонько́в.

Но это в ме́ртвенных глаза́х

Был свет боло́тных светляко́в.

Вода в озере задрожала, пошла мутными волнами, а потом вновь прояснилась — но теперь картина была иной. Миша хотел закрыть глаза, отвернуться, но пальцы русалки, холодные и негнущиеся, словно из камня, крепко держали его лицо, заставляя смотреть.

Сначала он увиделлес— тёмный, зловещий, с ветвями, похожими на скрюченные пальцы. Между деревьями мелькалсветлый силуэт— Соня. Её волосы, обычно аккуратно собранные, теперь рассыпались по плечам, лента выпала, осталась где-то в траве. Она бежала, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь.

— Максим! — кричала она, и голос её звучал надрывно, почти безнадёжно. — Максим, где ты?!

Она оглядывалась, в глазах — паника. Но вокруг только шелест листьев, только тени, скользящие по стволам.

— Миша! — вдруг выкрикнула она, и в этом зове было столько отчаяния, что у Миши внутри всё оборвалось. — Миша, помоги!..

Он хотел ответить, рвануться к ней, но тело не слушалось — лишь беспомощно дрожали пальцы, впиваясь в гнилые доски мостика.

Соня снова побежала. Теперь она звалаМаксима, потомМишу, потом опятьМаксима— голоса смешивались, превращаясь в бесконечный, мучительный повтор. Она не видела, куда бежит. Корни цеплялись за ноги, ветки хлестали по лицу, но она не замедлялась.

Соня выбежала на край обрыва. Миша увидел его — крутой, осыпающийся, с обнажёнными корнями, торчащими, как рёбра скелета. Она остановилась на мгновение, тяжело дыша, оглядываясь. В глазах — последняя искра надежды.

— Кто-нибудь… — прошептала она, и этот шёпот донёсся до Миши, будто она стояла рядом.

Но ответа не было. Только ветер, только шелест листвы, только далёкий крик ночной птицы.

Она шагнула вперёд — случайно, от усталости, от отчаяния. Земля под ногами осыпалась, и онасорвалась.

Миша закричал — беззвучно, потому что голос застрял в горле. Он видел, как её тело летит вниз, как руки хватаются за воздух, как глаза широко раскрываются в последнем мгновении.

Удар.

Тишина.

Вода в озере приблизила картину — теперь Миша видел всё в ужасающих деталях.

Соня лежала на камнях у подножия обрыва. Грудь вздымалась судорожно, но с каждым вдохом всё слабее. Из уголка рта текла тонкая струйка крови. Она пыталась поднять руку, но пальцы лишь слабо шевелились.

Её глаза — те самые глаза, которые ещё вчера смотрели на него с любовью, — теперь были полны боли и непонимания. Она прошептала — тихо, едва уловимо:«Н-нет.»

В груди что-торазорвалось— не просто боль, апустота, холодная и острая, как лезвие. Он хотел закричать, но из горла вырвался лишь хрип. Хотел броситься к ней, но тело оставалось неподвижным, прикованным к мостику.