Максим рванулся назад, но корни держали крепко. Он огляделся — и только сейчас заметил, где оказался.

Болото раскинулось вокруг, как безмолвное море. Чёрная вода, покрытая ряской и пятнами тины, едва колыхалась, будто дыша. Из неё торчали искривлённые стволы мёртвых деревьев, их ветви тянулись к небу, как руки утопленников. В воздухе висел густой туман, пропитанный запахом гнили и сырости. Где-то вдали слышался тихий плеск — будто кто-то медленно, методично погружался в трясину.

«Я в болоте?» — мысль была холодной, как лёд.

Тьма сгустилась вокруг Максима плотным, липким коконом. Болото медленно, но неумолимо затягивало его — холодная, вязкая жижа уже достигла пояса, сковывая движения, высасывая последние остатки тепла. Каждый вдох давался с трудом: воздух был пропитан запахом гниющих водорослей и стоячей воды, от которого першило в горле и кружилась голова.

Он попытался ухватиться за торчащий из трясины корявый корень, но пальцы соскользнули — поверхность была покрыта склизкой тиной. Паника ледяной волной накрыла его, заставив сердце бешено колотиться о рёбра.

Он не знал, что делать. Вокруг только болото, только эта жуткая, бездонная трясина, которая шептала ему, обволакивала, убаюкивала…

— Ну что, человечек? — раздался над ухом шипящий голос, от которого по спине пробежали ледяные иголки. — Уже не так рвёшься вперёд?

Максим поднял взгляд. Кикимора парила над болотом, едва касаясь поверхности своими босыми, покрытыми чешуёй ногами. Её жёлтые глаза светились в полумраке, как два гнилушечных огонька, а губы растягивались в издевательской улыбке.

— Ты думал, что сможешь просто взять и уйти? — она наклонила голову, и водоросли в её волосах зашевелились, словно живые. — Думал, что найдёшь её? О, как же ты наивен…

Она сделала плавный шаг по поверхности болота, не погружаясь ни на миллиметр, и оказалась прямо перед ним. Её лицо было в каких-то сантиметрах от его лица — Максим чувствовал смрадное дыхание, пахнущее тиной и разложением.

— Ты уже почти мой, — прошептала она, проводя длинным, острым ногтем по его щеке. — Скоро станешь частью этого места. Как многие до тебя…

Максим попытался отшатнуться, но болото лишь крепче сжало его в своих объятиях. Он чувствовал, как холод проникает в кости, как силы уходят с каждым мгновением.

«Это конец…» — мысль была спокойной, почти равнодушной.

Но тут Кикимора рассмеялась — звук был похож на треск ломающихся веток и бульканье болотной жижи одновременно.

— И вообще-то эта девица не твоя, — её голос стал тише, вкрадчивее. — Зачем бежишь за ней? А я тебе что, не нравлюсь?

Она наклонилась ещё ближе, и Максим увидел в её глазах отблески чего-то древнего, безжалостного — той силы, что веками питалась чужими страхами и отчаянием.

— Посмотри на меня, — прошипела она. — Разве я не прекрасна? Разве не достойна твоей любви?

Её пальцы скользнули по его шее, оставляя за собой ледяной след. Максим попытался отвернуться, но её хватка была железной.

— Ты мог бы остаться со мной, — продолжала она, и в её голосе зазвучали почти нежные нотки. — Мы бы жили здесь, в моём царстве. Ты бы стал моим королём… моим вечным спутником…

Болото поднималось всё выше — теперь оно достигло груди. Максим чувствовал, как лёгкие сжимаются от нехватки воздуха, как сознание начинает плыть. Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний: смех Сони, её улыбка, её голос…

«Нет. Я не сдамся».

Эта мысль, слабая, но упрямая, вспыхнула в его сознании, как последний уголёк. Он сжал кулаки, пытаясь собрать остатки воли.

Кикимора заметила перемену в его взгляде и нахмурилась. Её улыбка дрогнула, а в глазах вспыхнул гнев.

— Что, опять сопротивляешься? — её голос зазвучал резче, пронзительнее. — Ну уж нет, человечек. Ты уже мой. Ты уже часть болота…

Она взмахнула рукой, и из трясины поднялись десятки тонких, извивающихся корней. Они оплели Максима, прижимая его к поверхности, заставляя погрузиться ещё глубже.

— Отпусти… — прошептал он, но слова растворились в бульканье воды.

— Тише, тише, — Кикимора наклонилась к его уху. — Скоро всё закончится. Ты забудешь её. Забудешь друзей. Забудешь прежнюю жизнь. Забудешь всё… Посмотри, как здесь хорошо.

Тьма пульсировала вокруг, словно живое существо — густая, вязкая, пропитанная шёпотом невидимых голосов. Болотная жижа медленно, но неумолимо поднималась, обнимая Максима ледяными пальцами, выжимая из него последние крохи тепла и воли. Воздух дрожал от едва уловимого мерцания — то ли гнилушечные огоньки, то ли призрачные блики, пляшущие на границе зрения.

Кикимора нависла над ним, её лицо — бледное, почти прозрачное — плавало в полумраке, как отражение в мутной воде. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками сверкали холодным, нечеловеческим светом. Волосы-водоросли колыхались, будто в невидимом течении, а тонкие губы, растянутые в усмешке, обнажали мелкие, острые зубы.

Максим с трудом приподнял голову. Каждый вдох давался через силу — воздух был густым, как сироп, и пах разложением. В висках стучало, мысли путались, но горячая ярость пробивалась сквозь пелену отчаяния.

— Что ты такое?! — его голос прозвучал хрипло, но громко, разрывая вязкую тишину. — У меня что, блять, галлюцинации?! Что тебе надо, тварь?!

Кикимора замерла. Её улыбка дрогнула, а в глазах вспыхнул ледяной огонь. На мгновение в её облике проступила настоящая сущность — не просто лесной дух, а нечто древнее, злое, питающееся страхом и болью.

— Ох, как грубо… — прошипела она, и её голос стал ниже, глубже, будто из-под земли. — А ведь я могла быть доброй…

Резким, почти неуловимым движением она выбросила вперёд руку. Острые, как иглы, ногти царапнули его щёку — боль вспыхнула яркой искрой, и по коже потекла тёплая струйка крови.

— Ваш дружок подарил вас на блюдечке, — её губы скривились в ядовитой усмешке.

Максим стиснул зубы. Боль отрезвила его, вырвала из вязкого омута отчаяния.

— Сука… Какой дружок?! — выдохнул он, пытаясь сфокусировать взгляд на её лице.

Кикимора наклонилась ближе, её дыхание — холодное, с привкусом тины — коснулось его лица.

— Ну тот, который музыкант, — прошептала она, и в её голосе звучала насмешка.

В голове Максима что-то щёлкнуло. Образ вспыхнул, как молния: Мишаня, его старый приятель, гитарист.

— Кто?! Мишаня?! — выкрикнул он, не веря своим ушам.

Кикимора рассмеялась. Её глаза вспыхнули алым, а лицо на мгновение исказилось, став почти звериным.

— Он провёл обряд, — прошипела она, растягивая слова, словно наслаждаясь его замешательством.

Максим рванулся вперёд, несмотря на сковывающую его трясину. Гнев вскипал в нём, разгоняя холод и туман.

— Какой, блять, обряд, сука?! — его крик разорвал ночную тишину, отразился от тёмных стволов, затерялся в гуле ветра.

Кикимора откинула голову назад, и её смех стал громче, пронзительнее. Она взмахнула руками, и вокруг них закружились клочья тумана, принимая очертания призрачных фигур — то ли теней, то ли забытых душ, застрявших в этом месте навсегда.

— Цветок папоротника, глупый, — она наклонилась к его уху, и её шёпот пробрал до костей. — Он отдал тебя лесу. Отдал мне.

Атмосфера сгустилась до предела. Воздух дрожал от невидимой энергии, от древнего, первобытного зла, пробудившегося в этих топях. Болото вокруг зашевелилось — из воды показались искривлённые ветви, похожие на руки, тянущиеся к Максиму. Свет погас, оставив лишь два жёлтых глаза Кикиморы, горящих в темноте, как угли.

Максим почувствовал, как страх снова сжимает сердце, но теперь к нему примешивалась ярость — горячая, жгучая, не оставляющая места для сомнений.

— Ты врёшь… — прошептал он, сжимая кулаки. — Мишаня не мог…

Кикимора улыбнулась — на этот раз по-настоящему, без тени насмешки. Её лицо стало почти красивым, но в этой красоте было что-то неправильное, что-то, от чего кровь стыла в жилах.

— О, он мог. И сделал. Теперь ты мой.

Болотная жижа поднялась уже до самого горла. Холодная, вязкая тьма обволакивала шею, сдавливала дыхательные пути, проникала в ноздри едким запахом тины и разложения. Каждый вдох давался с нечеловеческим усилием — воздух прорывался сквозь густую плёнку, оставляя во рту привкус ила и отчаяния.