Мне особенно нравилось, как он хмурится, когда думает, что его никто не видит, — будто решает в уме что-то тяжёлое, и это «что-то» совсем не вяжется с человеком из моей колонки.

Мне особенноне нравилось, что я всё этозаметила . И запомнила.

— Глаза, — сказала я камере. Универсальный ответ. Под него монтируется что угодно: и нежность, и тоска, и сцена с дождём за окном, которого тут нет.

Голос в динамике помолчал, явно разочарованный. Голосу нужны были скрипки, дрожащий подбородок, слеза в углу глаза по моей команде. Но скрипки я берегла.

Для своего репортажа — настоящего, того, что писала по ночам в заметках телефона, пока вторая половина кровати ровно дышала за подушечным валом.

Беда была в том, что в последние записи всё чаще пробиралось не то, что нужно.

Не «как они манипулируют зрителем при помощи света и тайминга».

А «почему он отдал мне круассан». И «что он там решает по утрам». И «у него родинка под левым ухом, которой не было ни на одной фотографии в его деле».

Это был непорядок. Я подчёркивала такие строчки красным и обещала себе удалить при первой возможности.

Возможностей было сколько угодно.

Я не удаляла.

Отдельным жанром в моей новой жизни стало совместное существование на территории площадью с теннисный корт и с одной ванной комнатой.

Выяснилось, что Максим — человек привычек. Раздражающе системных.

Он вставал раньше меня, успевал куда-то сходить (тренировка, я полагаю, кто-то же должен поддерживать в форме этот возмутительный комплект плеч), возвращался, занимал ванную ровно на двадцать две минуты и выходил оттуда с видом человека, у которого жизнь под контролем.

— Двадцать две минуты, — сообщила я ему на третий день, демонстративно глядя на несуществующие часы. — Что ты там делаешь? Учишь ванную плавать?

— Привожу себя в вид, за который мне платят, — невозмутимо ответил он, вытирая полотенцем волосы.

Полотенце на бёдрах.

Я смотрела строго в стену. Стена была отличная. Кафельная. С нейтральным узором.

— Тебе платят за вид? Я думала, за голы.

— Голы в прошлом, Соболева. Теперь платят именно за вид. Спасибо таким, как ты, кстати, — добавил он легко, без яда, и это было хуже яда. — После определённых статей человеку приходится продавать то, что осталось.

Я открыла рот. Закрыла. Это был, между прочим, очень нечестный приём — говорить такие вещи мимоходом, вытирая голову, чтобы я не успела понять, шутка это или нет.

— Двадцать две минуты — это всё равно бесчеловечно, — сказала я наконец, потому что отступать на готовых позициях легче.

— Граница, — напомнил он, кивнув в сторону спальни, где всё ещё высился наш подушечный вал. — Работает в обе стороны. Ванная — моя демилитаризованная зона. Хочешь — выстрой свою.

— Из чего? Из зубных щёток?

— Прояви фантазию. Ты же у нас попридумыванию .

Он ушёл одеваться, насвистывая, а я ещё минуту стояла, разговаривая с кафелем, и думала о том, что ненависть — штука энергозатратная, а у меня её, кажется, потихоньку начинает не хватать на полный рабочий день.

К вечеру дом стягивался к бассейну — единственному месту, где разрешалось ничего не изображать, кроме отдыха. Что, разумеется, изображалось особенно усердно: тут отдыхали так, что к концу дня все валились без сил.

Снежана возлежала в шезлонге в самом центре композиции и держала двор. Гарик подносил ей напитки и комплименты; она принимала и то и другое как должное, едва кивая, — королева, которой не повезло с веком и подданными.

— А вы с Максом, — пропела она, когда я проходила мимо, — такиенеожиданные . Кто бы мог подумать. Серьёзная такая девочка, в закрытом купальнике, — и наша звезда. — Она улыбнулась, демонстрируя безупречные зубы и небезупречные намерения. — Это надолго, как считаешь? Просто… ну, не очень вы смотритесь. Он — это он. А ты — ты.

— Понятия не имею, — честно ответила я. — Я плохо предсказываю чужие чувства. В отличие от тебя — ты, я смотрю, уже всё посчитала.

Снежана моргнула. Гарик на всякий случай тоже моргнул, хотя к нему вопросов не было.

— Держи. — Рядом возник Денис с двумя бокалами и протянул один мне. Возник он вовремя и красиво, как умеют только люди, заранее продумавшие мизансцену. — Ты весь день на ногах. Подумал, пригодится.

Вот это уже было опасно.

Денис вблизи оказался ещё правильнее, чем издали: внимательный, тёплый, гладкий, без единой трещинки, через которую можно было бы заглянуть и понять, что у него там внутри.

Я в идеальных мужчин не верю — по работе слишком часто видела, что у них обычно стоит в подвале. Но бокал взяла. Невежливо отказываться от улик.

— Спасибо.

— Если что — я в соседнем домике, — улыбнулся он, и улыбка была ровно настолько тёплой, насколько надо, ни градусом больше. — Заходи. Если станет… невыносимо.

И тут над моим плечом выросла тень. Знакомая. Возмутительно широкая.

— Не станет, — сказал Макс, опуская ладонь мне на поясницу — лениво, по-хозяйски, абсолютно для камер. И всё же я почувствовала каждый палец в отдельности, будто их пронумеровали и представили лично. — Правда, дорогая?

— Абсолютно, дорогой, — пропела я, не дрогнув. У меня тоже, между прочим, имеется лицо для кадра, и оно у меня хорошее.

Денис улыбнулся, кивнул нам обоим с одинаковой безупречной теплотой и уплыл — спасать котят в другую часть бассейна. Я повернулась к Максу, не снимая с лица влюблённого выражения.

— Ревнуешь? — тихо спросила я. Просто чтобы посмотреть, что будет. Исследовательский интерес.

— Слежу за реквизитом, — так же тихо ответил он, и улыбка для камер не сдвинулась ни на миллиметр. — Ты — мой пропуск в финал. Не хочу, чтобы тебя умыкнул человек, который носит бокалы с таким видом, будто спасает их от пожара.

— То есть это не ревность.

— Этологистика .

— Конечно, — сказала я. — Так и запишем. «Логистика». В кавычках.

Что-то дрогнуло у него в челюсти — та самая маленькая мышца, которую я уже начинала нежно любить отдельной любовью. Она врала куда хуже, чем он. И каждый раз сдавала его с потрохами.

— Убери руку, — сказала я сладко, всё так же в кадре.

— Не могу, — ответил он сладко. — Нас снимают.Логистика .

Рука осталась. Я, к собственному отвращению, не очень-то возражала.

Ночью аквариум затихал. Камеры не спали, но хотя бы делали вид — переходили в «ночной режим» и снимали всё в зелёном, как в кино про десантников и про людей, которым не спится по уважительным причинам.

— Не спишь, — сказала я в темноту. На этот раз — я.

— Думаю, — отозвался Макс из-за вала.

— О чём думает звезда перед сном? О подписчиках? О том, какой ракурс выгоднее?

— О том, что ты сегодня весь день что-то записывала в телефон, — сказал он. Пауза. — Это про шоу. Не про меня. Мы договаривались.

— Про шоу, — подтвердила я. И, неожиданно для себя самой, добавила: — В основном.

Тишина за подушечным валом стала другой. Внимательной. Будто кто-то по ту сторону приподнялся на локте.

— Что значит «в основном»?

— Ничего не значит. Спи.

Он не стал давить. Не вцепился, не устроил допрос с пристрастием, не вытянул из «в основном» всё до последней капли, как сделал бы любой нормальный человек, почуявший слабину. Он просто помолчал. И вот это — что не стал — почему-то добило меня сильнее любого допроса.

Человек из моей колонки выжал бы из «в основном» максимум, желательно с выгодой для себя. Человек из моей колонки вообще был картонным — плоским, удобным, из тех, кого не жалко резать на абзацы. Я сама его таким нарисовала. Это было профессионально. И, как выяснялось теперь, в темноте, не очень честно.

— Спасибо за круассан, — сказала я в зелёный потолок. Сама не знаю зачем. Видимо, темнота действительно меняет правила.

— Он был подгоревший, — отозвался Макс не сразу.

— Я заметила. Поэтому и спасибо.