— Жаль, — вздохнул Гарик. — Хороший был диван.Понимающий .

Я сидела, сцепив руки, и впервые за весь сезон ловила себя на том, что мне не смешно.

Точнее, смешно — спасибо Гарику и его дивану, — но под смешным ворочалось что-то тяжёлое. Потому что весь месяц я пряталась за иронией, за «картинкой», за воротником. А тут надо было встать и при всей стране, без шуток, назвать имя.

И я уже знала какое.

Первым вышел Гарик.

— Я выбираю, — торжественно начал он, и вся студия затаила дыхание, — ну, эту. Спокойную. Которая с потоком.

— Меня зовут… — начала чакра-девушка.

— Я помню! — испугался Гарик. — Просто красиво же — «которая с потоком». Как титул.

Чакра-девушка улыбнулась нирванически и вышла к нему.

— Поток свёл, — сообщила она залу. — Я говорила.

— Поток и батончики, — уточнил Гарик. — Не будем умалять батончики.

Их воссоединение заняло двенадцать секунд и не вызвало ни грамма драмы. Просто два спокойных человека встали рядом, и всем сразу стало понятно: вот так выглядит, когда без вопросов. Я даже позавидовала. Самую малость.

Следом, кстати, без единого слова воссоединилась та самая безразличная пара — те, что выиграли все испытания исключительно потому, что им было всё равно.

— Тебя, — сказал он.

— Ну тебя, — пожала плечами она. — Лень новенького с нуля изучать.

— Вот и я о том.

И встали рядом, довольные, как два человека, которые сэкономили кучу сил, отказавшись чувствовать. Я мысленно вручила им приз зрительских симпатий в номинации «Брак по расчёту энергии».

Дальше была наша семейная пара. И вот тут студия приготовила платочки.

Вышел муж. Постоял. Помялся. Посмотрел на свою тихую новую партнёршу — хорошую, бесконфликтную, ни в чём не повинную. Потом на бывшую жену. Потом снова на новую. И сказал, мучительно, как вырывают зуб:

— Я выбираю… ту, которая считает, что это была парковка.

Жена вскочила.

— Это и БЫЛА парковка!

— Это был лифт! — счастливо рявкнул муж. — Но я согласен ругаться об этом с тобой до пенсии!

— Дурак! — всхлипнула жена, выбегая к нему.

— Сама дура, — нежно сказал муж, обнимая её.

Студия зааплодировала.

Их новые, отвергнутые партнёры переглянулись с нескрываемым облегчением — кажется, обоих наконец-то выпустили из чужого восемнадцатилетнего брака на свободу.

А я подумала, что вот это, пожалуй, и есть моя любимая пара на всём шоу. Два человека, которые три недели делали вид, что хотят развестись, лишь бы не признаться, что не могут друг без друга.

Знакомо до боли. Я бы даже взяла у них интервью. Если бы сама не была ровно таким же клиническим случаем.

А потом вышел Денис.

И в студии стало тихо — потому что все помнили его исповедальню. «Поменял бы. На Веронику».

Денис подошёл к микрофону. Посмотрел на меня — спокойно, по-доброму, без всякой надежды. Потом перевёл взгляд на Снежану, которая сидела с видом королевы, снисходительно ожидающей, что уж её-то точно кто-нибудь да подберёт.

— Я мог бы, конечно, поступить умно, — сказал Денис размеренно. — Назвать Снежану. Остаться в игре. Безопасно, удобно, по расчёту. — Он сделал паузу. — Но знаете, я весь сезон был безопасным вариантом. Удобным. Запасным. И мне, честно говоря, надоело.

Снежана перестала улыбаться.

— Поэтому я не выберу никого, — спокойно закончил Денис. — Я не встану в пару по расчёту — даже ценой вылета. Хватит с меня чужих половинок. Я лучше уйду один и свободный, чем останусь притворяться. — Он повернулся ко мне и слегка поклонился. — Вероника, было честью получать от тебя током за избыток вежливости. Найди уже своего невыносимого. Он, по-моему, сейчас лопнет.

Я засмеялась сквозь совершенно неуместно подступившие слёзы.

— Уходи красиво, Денис. Ты обещал.

— Я всегда держу слово, — сказал он. — В этом моя трагедия.

И сел. Не выбрав никого. Сам. По собственной воле.

А Снежана осталась сидеть одна.

— Что ж, — Артур повернулся к ней, и даже его дежурный лоск чуть дрогнул. — Снежана. По правилам, тебя должен выбрать партнёр. Но Денис сделал свой выбор. Остаётся… — он оглядел зал, заранее зная ответ, — …кто-нибудь ещё хочет назвать Снежану?

Тишина.

Гарик, уже стоявший с чакра-девушкой, на всякий случай сделал вид, что увлечённо изучает потолок. Муж крепче обнял жену. Макс смотрел только на меня.

Никто. Её не выбрал никто.

И вот тут случилось то, чего я не ожидала. Снежана не заплакала. Не устроила сцену. Она поднялась — медленно, прямо, красиво, как сходят со сцены прима, а не отыгравшая статистка, — и улыбнулась залу так, будто это она всех бросает, а не её.

— Какая жалость, — сказала она безмятежно. — Столько мужчин — и ни одного с мозгами. — Она поправила волосы. — Ничего. Я не за этим пришла.

И, проходя мимо меня к выходу, наклонилась. Совсем близко. Так, чтобы слышала только я.

— Удачи с твоим гадом, Никусь, — шепнула она нежно. — Наслаждайся. Каждой минуткой.

Пауза. Улыбка.

— А я, пожалуй, на досуге напишу парочке знакомых. Расскажу, какая интересная редакторша кофемашин у вас тут завелась. И чем она по ночам занимается вместо работы. — Она выпрямилась. — Спичка у меня, Никусь. А порох — твой. Лежит в твоём же телефоне. Ждифейерверк .

И ушла. Под вежливые аплодисменты. С идеально прямой спиной. Унося с собой мою спокойную жизнь в маленькой сумочке от кутюр.

Я осталась сидеть, чувствуя, как по спине ползёт холод, не имеющий никакого отношения к студийным кондиционерам.

А потом Артур повернулся ко мне.

И весь холод, вся Снежана, весь Лев Борисович с его дедлайном на секунду отступили, потому что настала моя очередь. Встать. Выйти. Назвать имя при всей стране.

Я вышла. Посмотрела на Макса — растрёпанного, нахального, с этой его единственной ямочкой и взглядом, в котором не было ни грамма картинки, одно только нетерпеливое, неприлично откровенное «ну же».

И я, гроза постановочной романтики, женщина, которая месяц пряталась за иронией, сказала просто:

— Макса. Я выбираю Макса. Тут, по-моему, и выбирать-то давно нечего.

Он встал прежде, чем я закончила. Дошёл до меня в три шага — те самые шаги, от которых комната всегда становилась меньше, — и при всей стране, без сквозняков, без слепых зон, без Гарика на стрёме, просто притянул меня к себе.

— Долго думала, — выдохнул он мне в висок.

— Картинку выгуливала, — ответила я. — Для контраста.

— Соболева.

— М-м?

— Больше никаких коридоров. — Он отстранился, посмотрел в глаза — серьёзно, без тени игры. — Я хочу тебя нормально. С дверью. Которая закрывается. Изнутри.

Дверь нашей — снова нашей — комнаты закрылась изнутри.

И впервые за все эти бесконечные краденые недели нам не нужно было ни торопиться, ни прислушиваться к кашлю за углом, ни считать минуты на чужую фантазию. Никакого алгоритма. Никакой Снежаны за стенкой. Никаких камер в слепых зонах — только мы, закрытая дверь и целая ночь, которую впервые можно было не красть, а просто прожить.

Он не набросился. Это было самое невыносимое и самое сладкое. После месяца урывками, наспех, у стенки — он вдруг стал медленным. Будто доказывал: теперь спешить некуда, ты выбрала меня вслух, при всех, и я никуда не тороплюсь.

— Эй, — тихо сказала я, когда он прижался лбом к моему лбу. — Ты чего такой… осторожный?

— Запоминаю, — сказал он. — Раньше всё было краденое. А это — впервые наше. По-честному. Хочу медленно.

Я хотела съязвить — по привычке, для защиты. Но впервые за весь сезон не стала.

Я просто притянула его ближе и позволила вести.

Он не торопился.

Провёл ладонями по моим рёбрам, словно впервые изучал их, и я невольно выгнулась ему навстречу, когда его пальцы скользнули ниже, обхватили мои бёдра и приподняли меня чуть выше на подушках. Я лежала под ним, полностью обнажённая, и он смотрел на меня так, будто мог позволить себе не прятать этого взгляда.