— Предлагаешь устроить им курс молодого бойца, шеф? — деловито уточнил Скобарь, собирая затвор французского автомата, который после чистки и смазки наконец-то начал щелкать с приятным металлическим звуком.

— Именно, Ваня. Жесткий, кровавый и беспощадный советский КМБ. Забудьте про женевские конвенции. Будем ломать крестьянскую дурь и лепить из них солдат, — командир затушил сигарету о каблук. — Распределяем роли. Петрович!

— Я! — санинструктор выглянул из-под своего навеса, где как раз бинтовал ногу Зимину.

— На тебе физика и выносливость. Чтобы через неделю эти дистрофики бегали по джунглям с мешками камней за спиной и не задыхались. Гоняй их до седьмого пота. Если кто упадет — поднимай своими фирменными методами. Разрешаю угрожать клистиром через переводчика.

— Сделаем, товарищ старший лейтенант! — плотоядно ухмыльнулся Пилюля, потирая руки. — Я из них всю тропическую лень выбью. Будут летать быстрее американских истребителей!

— Скобарь, — продолжил раздачу задач рязанец. — На тебе огневая подготовка. Научи их стрелять не в белый свет как в копеечку, а прицельно. Объясни, что за оружием надо следить лучше, чем за собственной женой.

— Будет исполнено. Я им этот Дегтярев заставлю с закрытыми глазами за пятнадцать секунд собирать, — сурово кивнул пулеметчик.

— Кабыздох. Ты у нас штурмовик. Ставишь им тактику ближнего боя. Передвижение двойками, тройками, прикрытие флангов, штурм укреплений. Выбей из них привычку сбиваться в стадо.

— Понял, шеф! — гигант радостно хрустнул пудовыми кулаками. — Вдолблю им диалектику правильного охвата! Заставим буржуев умыться кровью!

— Арнольд. На тебе основы выживания на заминированной территории и инженерное дело. Объясни, куда не надо наступать и за что не надо дергать.

— Приложу все усилия, командир, — изящно кивнул аристократ, поправляя воротник тельняшки. — Привью этим джентльменам уважение к бризантным взрывчатым веществам.

Хмельницкий шагнул к замершему строю лаосцев. Офицер остановился прямо напротив Кхама, глядя ему в глаза.

— Нгуен, переводи, — чеканя каждое слово, произнес инструктор. — Вы умеете прятаться. Вы умеете умирать. Но вы совершенно не умеете воевать. Забудьте всё, что вы знали раньше. С этой минуты ваша жизнь, ваш сон и ваш пот принадлежат мне и моим людям. Будет тяжело. Будет больно. Вы будете проклинать тот день, когда встретили нас.

Вьетнамец перевел слова с пугающей, стальной интонацией. Лица партизан вытянулись, но никто не отвел взгляда. В их глазах читалась упертая, фанатичная готовность.

— Но если вы выдержите, — голос Семена немного смягчился, но остался таким же твердым. — Если не сломаетесь, то мы сделаем из вас настоящих солдат. И тогда янки начнут бояться вас так же, как боятся нас.

Рязанец выдержал короткую паузу, позволяя смыслу сказанного осесть в головах союзников, а затем резко, на выдохе скомандовал:

— Скобарь! Принимай пополнение. Начинайте занятия. Время пошло.

Псковский богатырь поднялся, закинул на плечо свой тяжелый «Печенег» и медленно, вразвалочку подошел к замершим партизанам.

— Ну что, пролетарии, — басовито, с угрожающей лаской прогудел Иван Михайлович, выразительно похлопав по стволу пулемета. — Добро пожаловать в ад. Равняйсь! Смирно! На-а-а-право! Бегом марш!

И лаосские джунгли впервые содрогнулись от тяжелого, размеренного топота советской солдатской муштры.

Солнце только начало прогревать влажный воздух джунглей, а на небольшой поляне возле ручья уже разворачивалось действо, достойное лучших традиций советских учебных частей.

Семеро партизан Патет Лао выстроились в одну, не слишком ровную шеренгу. Вчерашняя сытость сменилась нервной дрожью. Перед ними, широко расставив ноги-тумбы и уперев пудовые кулаки в бока, возвышался Иван Михайлович Скобарь.

Псковский богатырь молча, тяжело дыша через нос, прохаживался вдоль строя. Его взгляд, обычно спокойный и рассудительный, сейчас метал молнии.

Чуть в стороне, прислонившись к стволу баньяна, стоял капитан Нгуен, готовый переводить каждое слово русского гиганта. А с другой стороны поляны, сидя на ящиках, за экзекуцией с улыбками наблюдали Кабыздох и Хмельницкий.

Скобарь резко остановился перед молодым лаосцем, держащим в руках потертый французский пистолет-пулемет. Десантник протянул огромную ладонь.

— Дай сюда, — глухо скомандовал пулеметчик.

Партизан, не дожидаясь перевода, судорожно вцепился в оружие, не желая отдавать его чужаку. Это был рефлекс человека, для которого ствол означал жизнь. Но Иван Михайлович просто сжал пальцы на цевье и легко, словно отбирая у ребенка пластиковую игрушку, выдернул автомат из рук азиата.

Богатырь брезгливо осмотрел затвор, провел пальцем по ствольной коробке и продемонстрировал строю подушечку, густо испачканную черной копотью вперемешку с рыжей ржавчиной и грязью.

— Нгуен, переводи дословно! — рявкнул Скобарь так, что с ближайшей ветки с криком сорвалась стая попугаев. — Оружие — это не палка-копалка! Это ваша жена, мать и пролетарская кормилица! Пока оно грязное — вы трупы! Янки придут, а у вас патрон в патроннике заклинит. И всё, конец революции!

Вьетнамский капитан рявкнул на лаосском, копируя грозные интонации инструктора. Партизаны дружно втянули головы в плечи.

Пскович ловким, отработанным движением выщелкнул магазин, передернул затвор и заглянул в ствол.

— Там пауки скоро паутину сплетут! — возмущенно прогудел десантник, возвращая автомат опешившему бойцу. — Значит так. До вечера вы будете свои железки драить так, чтобы они блестели, как у кота… глаза! Нет масла — чистите песком, трите листьями, вылизывайте языком! Но чтоб затворы ходили как по маслу!

Сделав паузу, чтобы Нгуен успел донести мысль до аудитории, Иван Михайлович шагнул назад.

— А теперь, товарищи курсанты, я покажу вам, как должен звучать голос рабочего класса! — Скобарь плавным движением снял с плеча свой ПКМ. Тяжелый советский пулемет в его руках казался игрушечным. — Цель — вон тот гнилой пень на той стороне оврага. Дистанция — сто метров. Смотреть в оба!

Богатырь не стал ложиться. Он широко расставил ноги, жестко упер приклад в плечо и снял оружие с предохранителя.

Для лаосцев, привыкших экономить каждый патрон и стрелять одиночными, то, что произошло дальше, показалось локальным концом света.

Скобарь нажал на спуск.

Джунгли разорвал оглушительный, слитный рев. Из ствола ПКМ вырвался длинный язык пламени. Пулеметчик не просто стрелял — он буквально распиливал пространство длинной, непрерывной очередью. Тяжелые пули калибра 7,62 с жутким воем и треском врубились в мертвую древесину.

Щепки размером с человеческую руку полетели во все стороны. Вода в ручье вскипела от рикошетов. За считанные секунды гигантский пень, который не мог обхватить и один человек, превратился в облако древесной пыли и трухи.

Когда эхо выстрелов стихло, над оврагом повисла звенящая тишина. Сквозь пороховой дым было видно, что от цели осталась лишь неровная воронка, из которой торчали жалкие огрызки корней.

Партизаны Патет Лао стояли с открытыми ртами. Кхам судорожно сглотнул, не веря своим глазам. Мощь оружия и то, с какой легкостью этот медведь контролировал сумасшедшую отдачу, не сдвинувшись ни на миллиметр, вызывали первобытный трепет.

— Вот это — огневая мощь! — удовлетворенно констатировал Скобарь, похлопывая дымящийся ствол. — Враг должен бояться даже звука вашего выстрела. Я научу вас бить коротко, точно и на поражение. А теперь — второй урок.

Иван Михайлович повесил пулемет за спину. Лицо псковича стало по-настоящему суровым.

— Патроны — штука казенная. Они имеют свойство заканчиваться в самый неподходящий момент, — начал объяснять богатырь, шагая к зарослям старого бамбука на краю поляны. — И что делает настоящий солдат, когда у него пустой рожок, а капиталист лезет в окоп? Сдается? Плачет? Нет! Он пускает в ход шанцевый инструмент!

С этими словами десантник одним неуловимым движением извлек из чехла на поясе малую саперную лопатку. В лучах солнца коротко блеснуло наточенное до бритвенной остроты лезвие МПЛ-50.