Время для Кабыздоха замедлилось, растянувшись в тугую, звенящую струну.

Дождавшись, когда головной дозорный пройдет чуть вперед, а радист окажется точно под ним, здоровяк разжал пальцы и рухнул вниз, словно сброшенная с неба гранитная глыба.

Приземление ста двадцати килограммов тренированных мышц на влажную землю было практически бесшумным. Ян Генрихович оказался прямо в центре вражеского строя.

Дробовик в руках штурмовика рявкнул с оглушительным, первобытным ревом.

В ночных джунглях выстрел крупнокалиберной помпы прозвучал как раскат грома. Из ствола вырвался сноп яркого пламени. Этот огненный цветок сыграл роковую роль для американских спецназовцев — чувствительные матрицы их «Старлайтов», не рассчитанные на столь резкие вспышки, мгновенно засветились белым слепящим светом, выжигая сетчатку.

— Ахтунг! Получите распишитесь, буржуи! — взревел гигант, с характерным лязгом передергивая цевье.

Картечь буквально смела идущего третьим рейнджера, отбросив его в кусты как тряпичную куклу. Ослепленные, дезориентированные американцы попытались открыть ответный огонь вслепую, водя стволами бесшумных автоматов по сторонам.

Сержант в авангарде, сорвав с глаз бесполезный теперь ночной прицел, резко развернулся, вскидывая оружие.

Кабыздох не стал стрелять. Штурмовик сделал стремительный выпад вперед и с размаху, вкладывая в удар всю массу своего колоссального тела, впечатал стальной приклад дробовика прямо в челюсть командира дозора. Хруст ломаемых костей потонул в глухом вскрике. Американец обмяк и мешком рухнул в грязь.

Оставшиеся двое замыкающих наконец поняли, что смерть находится прямо перед ними. Они попытались разорвать дистанцию, отскакивая за толстые стволы пальм. Один из спецов потянулся к разгрузке, нащупывая ребристый корпус осколочной гранаты.

Достать ее он не успел.

Из непроглядной темноты позади них донесся басовитый, ритмичный рокот ПКМ. Скобарь бил короткими, расчетливыми очередями по три патрона, отрезая противнику пути к отступлению. Тяжелые пули, пробивая тонкие деревья насквозь, с жутким чавканьем нашли свои цели. Оба рейнджера рухнули на ковер из прелых листьев, так и не поняв, откуда пришла погибель.

В центре бойни остался только один американец — тот самый связист с рацией.

Парень, ослепленный вспышкой и оглушенный грохотом, в панике водил стволом своего CAR-15, пытаясь нащупать невидимого врага. Его палец судорожно давил на спусковой крючок, посылая пули в пустоту ночного леса.

Кабыздох, мягко шагнув в сторону с линии огня, оказался прямо за спиной связиста. Огромная ладонь штурмовика, больше похожая на ковш экскаватора, железной хваткой легла на плечо американца. Вторая рука одним резким, неуловимым движением вырвала автомат.

— Тих-тих-тих, комрад, не шуми, — почти ласково пробасил обрусевший немец, играючи заламывая руку пленника за спину так, что тот взвыл от боли. — Ночь на дворе. Люди отдыхают, а ты патроны казенные жжешь.

Связист попытался вырваться, дернулся, но получил короткий, профессиональный тычок под ребра, выбивший весь воздух из легких. Американец захрипел и осел на колени.

Лес снова погрузился в тишину. Пахло сгоревшим порохом, озоном и медью свежей крови.

Из темноты, бесшумно раздвигая папоротники, вынырнула монументальная фигура Скобаря. Пулеметчик деловито обошел поверженных врагов, контрольными пинками проверяя отсутствие признаков сопротивления.

— Хорошо пошла, кучно, — басовито констатировал Иван Михайлович, опуская ПКМ стволом вниз. — А я уж думал, мне поработать придется. Ты их, Ян, прямо как кегли раскидал. Одно слово — медведь.

— «Нет ничего страшнее деятельного невежества», как писал мой соотечественник Гете, — самодовольно ухмыльнулся Кабыздох, забрасывая горячий дробовик на плечо. — А эти заокеанские джентльмены проявили вопиющее невежество, решив погулять по нашему лесу после отбоя.

Здоровяк наклонился и рывком поднял на ноги хрипящего связиста, который смотрел на перемазанные сажей лица советских десантников с неподдельным, животным ужасом. Для него эти исполины были настоящими демонами, воплотившимися из ночных кошмаров.

— Жирного карася мы с тобой выловили, Ваня, — Кабыздох похлопал по массивному блоку шифрованной связи на спине американского офицера. Погоны на камуфляже выдавали в пленнике лейтенанта. — При рации, при кодах. Знает много, а молчать не захочет.

— Это мы удачно зашли, — кивнул пулеметчик, доставая моток трофейной нейлоновой стяжки и споро скручивая руки американца. — Командир велел шуметь и тылы резать, а мы ему целого «языка» с доставкой на дом оформим. Офицер связи — это не хмонг-новобранец, в его голове вся их диспозиция зарыта.

Штурмовик снял с убитого сержанта уцелевший прибор ночного видения и закинул себе в рюкзак. Трофеи лишними не бывают.

— Значит так, господин хороший, — Кабыздох вплотную придвинул свое размалеванное грязью лицо к бледному лицу пленника и перешел на ломаный английский, сдобренный густым рязанским акцентом. — Сейчас мы с тобой совершим легкий моцион по пересеченной местности. Будешь кричать — сломаю шею. Будешь спотыкаться — понесу в мешке по частям. Ферштейн? То есть, андерстенд?

Лейтенант MACV-SOG, которого била крупная дрожь, судорожно закивал. Легенды оказались правдой. «Призраки джунглей» существовали, и теперь он находился в их полной власти.

— Отличненько, — резюмировал здоровяк. — Ваня, прикрывай тылы. Сдаем этот говорящий багаж командиру. Кажется мне, завтра у нас будет очень насыщенный день.

Две монументальные ночные тени, подталкивая перед собой спотыкающегося пленника, растворились во мраке так же бесшумно, как и появились, оставив позади себя лишь запах пороха и еще одну непрочитанную страницу в стремительно растущей легенде о демонах лаосских джунглей.

Из влажной пелены тумана, клубившегося у входа в пещеру, вынырнули две исполинские фигуры. Кабыздох и Скобарь ввалились под каменные своды совершенно бесшумно, если не считать сдавленного, прерывистого дыхания их спутника. Между псковскими богатырями, словно тряпичная кукла в лапах медведей, болтался бледный, перемазанный грязью человек в изодранном тигровом камуфляже.

Штурмовик небрежным тычком отправил пленника на земляной пол, прямо к ногам сидящего на ящике Хмельницкого.

— Доставка курьером, герр командир! — бодро отрапортовал Ян Генрихович, снимая с плеча трофейный дробовик. — Прямо из сердца вражеских коммуникаций. Свежий, говорливый, укомплектованный шифровальной аппаратурой.

Иван Михайлович молча сгрузил рядом с американцем тяжелый угловатый ранец радиостанции и увесистую планшетку с документами.

Старший лейтенант неторопливо отложил карту, потянулся и смерил заокеанского гостя тяжелым, немигающим взглядом. В тусклом красноватом свете химического фонаря лицо советского офицера, покрытое полосами маскировочной пасты, казалось высеченным из темного камня.

— Шуруп, к барьеру, — негромко скомандовал рязанец. — Будем налаживать межкультурный диалог.

Сержант Рябов, глаза которого радостно блеснули при виде новенькой американской рации, мигом подскочил к планшетке. Радист принялся лихорадочно перелистывать захваченные кодовые таблицы, то и дело присвистывая от восторга.

Американский лейтенант тем временем попытался принять гордую позу. Офицер MACV-SOG с трудом поднялся на колени, расправил плечи и, стараясь унять дрожь в голосе, выдал заученную по уставу фразу:

— Лейтенант Майкл Доусон. Личный номер ноль-четыре-семь…

— Заткнись, Майкл, — ровным, лишенным эмоций тоном перебил Хмельницкий по-русски. Шуруп мгновенно перевел, добавив в интонацию щепотку рязанской угрозы. — Твой личный номер меня интересует ровно до тех пор, пока из него нельзя сделать радиочастоту. Меня интересуют приказы твоего штаба и график патрулирования.

Доусон упрямо сжал губы. Его готовили к плену, учили противостоять допросам, и сдаваться после первого же вопроса спецура Лэнгли не собиралась.