— Фто ты там бормочефь?! — доносится с соседней койки визгливый голос Эли. Она умудряется приподняться на локте здоровой руки, сверкая красными, кровавыми корками на губах. — Уфтала она! Ифтеричка больная! Ты мне жизнь фломала, ненормальная!
— А ну закрой свой гнилой рот, силиконовая долина! — Наташа мгновенно разворачивается к ней, как боевой терьер. — Скажи спасибо, что вообще жива осталась! Спала с чужим мужем, тянула из него деньги, а теперь еще и пасть открываешь?!
— Он мой муфчина! — орет разлучница, багровея так, что синяки под глазами кажутся еще чернее. Слюни летят во все стороны. — А она — пуфтое мефто! Клуфа! Я ваф обеих фасужу! Вы у меня по фтатье пойдете! Руфик лучших адвокатов наймет!
— Русик?! — Наташа встает со стула и делает шаг к ее койке, уперев руки в бока. — А ты в зеркало себя видела, красотка? Кому ты теперь нужна с переломанным носом и без передних зубов? Думаешь, он побежит тебе челюсть новую вставлять? Да он завтра себе новую куклу найдет, целую!
Эти слова попадают в самое слабое место. Задевают за живое. Глаза любовницы наливаются кровью.
— А-а-а-а! Фтерва! — истошно, на одной высокой ноте визжит истеричка.
Хватает здоровой рукой металлический лоток с тумбочки, на котором стоят какие-то пузырьки, и со всей дури швыряет его в нас. Лоток со звоном отлетает от стены, пузырьки бьются, по полу растекается резко пахнущая спиртом жидкость.
Я даже не вздрагиваю.
Внутри меня — абсолютный, звенящий, арктический лед.
Медленно встаю с кровати, чувствуя, как босые ноги касаются прохладного линолеума, и подхожу вплотную к ее койке.
Наташа замолкает, удивленно глядя на меня. Эля тоже давится криком, вжимаясь в подушки под моим тяжелым взглядом.
— Засудишь меня? — спрашиваю спокойно, но от моего тона в палате словно температура падает на десять градусов. — Попробуй. Только для начала попробуй доказать, что это я руль вывернула, а Руслан не справился с управлением, пока пялился на твои голые ноги.
— Ты… ты волофы ему драла! — шипит, но уже с опаской.
— Докажи. А пока будешь доказывать, подумай вот о чем: мой муж любит красивую картинку, ты же сейчас похожа на Франкенштейна. Твой «сосуд для денег» треснул по швам.
Секунда мертвой тишины. Лицо любовницы искажается от первобытной ярости. Она понимает, что я бью в самую ее мерзкую суть.
— Убью-у-у-у! — вопит дурниной, срывая голос.
Начинает колотить здоровой рукой по матрасу, сучить ногами, скидывая одеяло. Она визжит так пронзительно, что у меня закладывает уши. В меня летит подушка. Наташа что-то орет ей в ответ про психушку и смирительную рубашку.
Драйв зашкаливает, палата превращается в поле боя. Звон, грохот, истошные вопли беззубой Эльвиры и отборный мат Наташки сливаются в единую какофонию.
В этот момент дверь с грохотом распахивается настежь. В палату влетают две медсестры и крупный, седовласый врач в очках.
— Что здесь происходит?! — рявкает доктор. — Вы в больнице или на базаре?! А ну-ка прекратили!
Медсестры кидаются к забинтованной дуре, которая бьется в истерике на койке, пытаясь дотянуться до нас здоровой рукой. Они хватают ее за плечи, укладывая обратно.
— Пуфтите! Они меня убить хофели! — рыдает любовница, размазывая слезы по лицу.
Доктор переводит суровый взгляд на меня и Наташу.
— Посторонним немедленно покинуть палату! — командует подруге, указывая на дверь. А затем смотрит на меня: — Верещагина? Вы почему вскочили с постели? У вас глубокий обморок в анамнезе и авария! А ну-ка быстро легли на место!
— Никуда я не лягу, — отвечаю ровным, ледяным тоном, глядя ему прямо в глаза. — Где моя одежда? Я пишу отказ от госпитализации. Мне нужно к дочери…
Доктор еще что-то говорит, но я не слышу. Звуки доносятся словно сквозь толщу мутной воды.
Подхожу к тумбочке, резко выдвигаю ящик и достаю сумочку. Телефон мертв — черный экран безжизненно бликует в свете больничных ламп. Разрядился. Плевать.
Разворачиваюсь и решительно иду к выходу из палаты. Наташа, ошарашенно хлопая глазами, семенит следом. Придурочная Эльвира на своей койке продолжает скулить и ругаться, но для меня это уже просто белый шум. Пустое место.
В коридоре нас перехватывает дежурная медсестра. Женщина в летах преграждает путь, нахмурив брови:
— Верещагина! Куда это вы собрались? Вас еще не выписали! Хотите уйти — нужно написать официальный отказ от госпитализации, подписать бумаги…
Я молча, даже не сбавляя шага, обхожу ее по дуге и продолжаю свой путь по длинному коридору.
Пошли вы все со своими бумагами…
— Женщина, я охране позвоню на пост, вас не выпустят! — несется в спину.
Опускаю взгляд вниз. На моих ногах надеты безразмерные, затертые до дыр больничные тапки из кожзама. Интересно, куда делись бежевые босоножки — остались в машине Руслана, потерялись на дороге или в скорой? Неизвестно.
И, что самое удивительное, меня это совершенно не смущает. Я бы сейчас и босиком пошла по битому стеклу, лишь бы скорее вернуть дочь.
Мы выходим на крыльцо приемного покоя. В лицо бьет раскаленный воздух.
— Наташ, — останавливаюсь и поворачиваюсь к подруге. — Вызови мне такси со своего телефона, мой сел. До Комарова, к свекрови.
Наташа судорожно достает мобильный, тычет пальцами в экран, но при этом с тревогой заглядывает в глаза:
— Лен, а давай я с тобой поеду? Ну мало ли… Вдруг ты опять в обморок упадешь? Или с Александрой Сергеевной помощь понадобится, она же женщина скандальная.
Криво усмехаюсь. Губы слушаются с трудом.
— Спасибо, Наташ. Ты со мной сегодня уже съездила один раз. Мне хватило.
Подруга замирает, опустив телефон. В ее глазах плещется настоящая паника.
— Ленка, да что с тобой такое?! — срывается на отчаянный шепот. — Тебя будто подменили! Ты какая-то… неживая! Злая! Холодная! Будто это и не ты…
— А может, так и есть? — спокойно отвечаю. — Может, той глупой, наивной, всепрощающей Лены больше не существует? Я устала быть удобной, Наташ. Сейчас поеду и заберу свою дочь. А потом приду в нашу квартиру, соберу шмотки Верещагина в мусорные мешки и выставлю за дверь. И пусть он только попробует мне хоть слово сказать.
Желтая машина такси с шашечками плавно тормозит у обочины. Я молча открываю дверцу и сажусь на заднее сиденье, оставляя растерянную подругу на тротуаре.
* * *
Дачный посёлок «Комарово» находится недалеко от города. Договариваюсь с водителем, чтобы подождал и отвез обратно. Калитка открыта, дверь в дом — тоже.
Александра Сергеевна, мать Руслана, встречает меня недовольным взглядом и поджатыми губами. Сканирует меня с головы до ног, спотыкаясь на нелепых больничных тапках, и в глазах вспыхивает торжествующее злорадство.
Она всегда меня недолюбливала. Считала «серой мышью», недостойной ее золотого мальчика.
— Зачем явилась? — спрашивает раздражённо, не приглашая пройти в комнату, присесть. — Руслан звонил. Сказал, ты совсем головой поехала. В аварии чуть его не угробила! На людей бросаешься!
— Где Алёнка? — сухо перебиваю нелепую тираду. Отодвигаю женщину плечом и прохожу мимо.
— Куда ты прешь в обуви?! — взвизгивает свекровь. — Я ребенка тебе не отдам! Руслан сказал, чтобы девочка была у меня, пока тебя обследуют. Ты неадекватная! Я сейчас сыну позвоню, он приедет и живо с тобой разберется!
Я не слушаю этот визг. Прохожу в кухню и вижу дочь.
Пятилетняя Алёнка сидит на диване перед телевизором. Мое сердце на секунду сжимается от нежности, а затем меня окатывает волной раздражения. Личико дочки, ее ручки и любимое розовое платьице щедро перемазаны красным соком. Перед ней стоит миска с клубникой, в руках сжимает наполовину съеденную ягоду.
Меня захлестывает волна гнева.
— Вы же знаете, что у Алёнки аллергия на клубнику? — чеканю, выхватывая ягоду из липких детских пальчиков. — Завтра она вся сыпью покроется, начнет чесаться до крови. Придется на ночь ударную дозу супрастина давать! Вы специально это делаете?
