Слова сыплются из меня, как горох из дырявого мешка, — сбивчиво, лихорадочно, будто я боюсь остановиться и не выложить все до конца. Словно кто-то перевернул закупоренную бочку с гнилью прямо здесь, в этой комнате.
Когда, наконец, замолкаю, опустошенная и дрожащая, становится очень тихо. Врач протирает салфеткой очки, долго молчит, опустив глаза. А потом поднимает на меня взгляд.
— На отчитку тебе надо, девонька.
Неожиданно. Странно. Дико.
— Это бесы, — продолжает спокойно, видя мое замешательство. — Люди не верят, что они существуют. Смеются над этим. А нечистая сила так же реальна, как мы с тобой.
Та гадалка… она подселила тебе темные сущности. Назвала их красивым словом «инструменты», чтобы не пугать. Они ввели тебя в прелесть, в духовное заблуждение, показали сверхспособности. Ты ведь видела будущее, правда? Мысли людей, их болезни, сколько кому отпущено?
Ошарашенно киваю.
— Слава Богу, что ты не польстилась, — врач осеняет себя крестным знамением. — Не ухватилась за легкие деньги, не возгордилась собой, не пожелала могущества. Этим ты и сберегла свою душу.
— Но как же так? — шепчу. — Я ведь не просила… И все эти болезни…
— Господь дал нам свободу воли. Ты РАЗРЕШИЛА, — мягко объясняет. — Ты сама пришла к ней. Дала согласие притронуться к себе, а значит, на все, что она будет с тобой делать. А то, что ты болеешь, и врачи патологии не находят, — так это бесы тебя мучают. Изводят. Питаются твоим страданием. От них только Господь спасти может. Другого защитника у нас нет…
Я сижу, раздавленная этой страшной правдой. Но в глубине души знаю: он прав. Все встает на свои места. Этот ледяной холод внутри. Чувство чужого присутствия. Беспричинные приступы боли. Все это — не выдумки…
Георгий Андреевич надевает очки, берет со стола листочек для записей.
— Я тебе напишу, как к отчитке подготовиться и где ее проводят. Только никому не рассказывай, куда и зачем поедешь, иначе дороги не будет. Сразу предупреждаю, придется потрудиться, потерпеть, силу духа проявить. Твои «инструменты» начнут яростно сопротивляться. Но ты выдержишь.
Дома, рассказывая Олегу о враче и его совете, вижу непробиваемый скепсис в глазах.
Муж слушает, кивает, но я понимаю — для него это звучит как бред сумасшедшей. И мне самой страшно. Не очень верится во все это предприятие. Попахивает каким-то средневековьем. Но других вариантов просто не осталось…
— Лен, если ты считаешь, что поможет, то езжай, конечно, но может, до июня подождем? — осторожно настаивает Резников. — Я посчитал, туда на четыре дня минимум надо ехать, плюс два дня — дорога. У меня сейчас завал, никак не вырвусь, но и отпускать одну тебя не хочу.
— Олег, нет, — категорично отказываюсь медлить. — Я поеду через неделю, возьму неделю отпуска. Мне надо подготовиться, попоститься, каноны почитать. Ты же знаешь, сколько лет я мучаюсь. Больше не могу. Если есть хоть один, самый малейший шанс вернуться к нормальной жизни, я должна им воспользоваться.
— Детка, мне страшно за тебя, — обнимает и прижимает к груди.
— Мне тоже. Но просто верь в меня хоть немного, от этого я становлюсь сильнее…
* * *
…И вот я здесь. В крошечной келье монастырской гостиницы. За окном непроглядная темень и тишина. Завтра — первая отчитка.
Меня трясет от страха и сомнений. А что, если я попаду в какую-то секту? Что, если этот врач — религиозный фанатик?
Встаю, чтобы достать теплый шарф с верхней полки шкафа. Рука цепляет что-то, и вместе с шарфом на пол с сухим шелестом падает старая, пожелтевшая газета, забытая кем-то из прежних постояльцев.
Поднимаю ее, и кровь стынет в жилах. На последней странице объявления от экстрасенсов пестрят знакомыми до боли обещаниями: «Снимаю порчу», «Гадаю на Таро», «Приворот», «Снимаю венец безбрачия»…
И в моей голове одновременно проносятся две мысли.
Первая, саркастичная: «Слово ПОРЧУ надо бы выделить жирным шрифтом. И дописать: «А также навожу ее». Сколько же людей ИСПОРТИЛА эта лекарка от лукавого?»
И вторая. Тихая, ясная и успокаивающая:
«Раз эта газета лежит здесь, в этом святом месте, как напоминание о корне зла, — значит, я на верном пути»…
* * *
Зима. Четыре часа утра. Морозный воздух обжигает легкие. Нас, небольшую группу паломников, запускают на территорию монастыря через низкую, скрипучую калитку в массивной стене. Центральные ворота пока наглухо закрыты. Мир еще спит, а здесь, в этом святом месте, уже начинается битва.
Маленький древний храм на втором этаже дышит теплом, ладаном и вековой намоленностью.
Несмотря на ранний час, он уже полон людей. Тихие, сосредоточенные тени, стоящие в очередях к священникам на исповедь.
Кто-то шепчет молитвы по молитвослову, кто-то торопливо пишет свои грехи на мятом листке бумаги, боясь забыть, упустить что-то важное.
Встаю в очередь за высоким молодым человеком с копной густых кудрявых рыжих волос, одетым в кричаще-яркий красный пуховик.
Парень не может стоять на месте, постоянно пританцовывает, переступая с ноги на ногу, дергает плечами, взмахивает руками. От его беспокойной энергии, от этого красного пятна, мечущегося перед глазами, мне становится не по себе.
Какая-то иррациональная тревога заставляет сделать шаг в сторону и перейти в другую очередь. Пусть она и длиннее, зато впереди — спокойная спина пожилой женщины в простом платке.
После исповеди мы все переходим в большой собор на утреннюю службу. А вечером… Вечером снова собираемся здесь, в этом маленьком, намоленном храме. На отчитку.
Теперь не протолкнуться. Люди стоят так плотно, что я чувствую чужое дыхание на своей щеке. Воздух густой, тяжелый от запахов пота, духов, шерстяной одежды и всеобщего, липкого страха.
Мой взгляд цепляется за двух женщин у стены. Норковые шубы в пол, кукольные, натянутые пластикой лица, неестественно длинные ресницы.
Мать и дочь, не иначе. Та, что помоложе, мертвой хваткой держит за руку мальчика лет восьми. Ребенок крутится, не может стоять на месте, что-то бормочет себе под нос.
— Вадик, успокойся! Вадик, помолчи! — только и дергает за руку мама.
— Хочу на улицу! Пусти, дура! — кричит сын.
Бабушка строго смотрит сверху:
— Мы отберем у тебя телефон, если не замолчишь!
Но Вадик продолжает истерить, обзывать мать и бабку, плеваться.
Наконец народ расступается и вперед проходит несколько батюшек и монахов. Начинается служба.
Мне не видно, что происходит впереди, у алтаря, но я отчетливо слышу страшные звуки, перекрикивающие голос священника.
Какая-то женщина начинает громко лаять. Еще одна воет, подражая волкам. Кто-то истерично смеется на весь храм, выкрикивает ругательства.
У меня в животе разгорается огненный комок. Печет так, что терпеть невозможно. Обхватываю живот руками, сгибаюсь пополам, готовая упасть. Силы внезапно закончились.
Рядом стоящая бабушка подхватывает меня под руку и тащит к стене. Достает из сумки небольшую фляжку из белого пластика. Отвинчивает крышку-стаканчик и наливает в нее воды:
— На, выпей, святая водичка, сейчас легче станет.
Делаю несколько глотков вкусной, прохладной воды и пожар успокаивается. Разгибаюсь, не веря, что помогло.
— Ты с собой водичку носи. Набери в источнике, который в беседке, и как прихватывает, так пей.
— Спасибо, — хрипло благодарю старушку.
И в этот момент взглядом выдергиваю из толпы шокирующую картинку. Дорого одетая молодая женщина держит на руках выгибающегося, словно гусеница, мальчика. Вадим закатил глаза и вертится так, будто его жарят на сковородке. Бабушка пытается удержать ноги, которыми он пинается. Ребенок локтем заезжает бабушке в лицо, разбивая нос, и кричит грубым мужским басом:
— Пустите, твари! Убью! Всех убью!
У меня волосы на голове встают дыбом. Поворачиваюсь к старушке:
— Что с ним?
— Так бесноватый! Вишь, сколько силы в нем?
