Лена

Дни тянутся, вязкие и тяжелые, как патока.

Живот периодически сводит тупой, ноющей болью, которая то отступает, давая мне выдохнуть, то возвращается, скручивая внутренности в тугой узел.

По настоянию Резникова послушно прохожу все круги медицинского ада. Гинеколог, гастроэнтеролог, УЗИ, МРТ. Холодный гель на коже, равнодушные взгляды врачей, бесконечные анализы.

Вердикт один: здорова, никаких серьезных патологий не обнаружено.

В кабинете офтальмолога сижу, вцепившись потными ладонями в край стула. Пожилой врач долго светит мне в глаза узконаправленным лучом, хмыкает, делает записи в карточке.

— Приобретенная гетерохромия, — устало произносит, протирая очки. — Редко, но встречается во взрослом возрасте. Причиной может быть перенесенный увеит — воспаление радужки, последствия тяжелой вирусной инфекции, гриппа или реакция на сильные препараты.

— Но я не пью никаких таблеток. И не болела ничем серьезнее легкого насморка уже пару лет.

— Девушка, ну что я могу вам сказать? Примите свою новую внешность, с этим ничего не поделать, — уговаривает доктор.

Ладно. Выдыхаю. Возможно, так на меня повлиял дикий, запредельный стресс последних недель. Тело просто дало сбой, выдав странную реакцию. Мои изменившиеся глаза по-прежнему пугают меня по утрам в зеркале, но я учусь не смотреть в него слишком долго.

Приняв эту причину, немного успокаиваюсь. И самое главное — слава Богу, больше никаких видений нет. Мой проклятый «дар» словно уснул.

Мы с Аленкой живем вполне спокойно, если слово «спокойно» вообще применимо к женщине, муж которой сидит в СИЗО, а сама она ходит под уголовной статьей.

Резников звонит периодически. Его глубокий, уверенный голос в трубке действует на меня как успокоительное. Адвокат кратко, по-деловому отчитывается по делу Руслана, а потом тон неуловимо меняется. Становится мягче. Олег Александрович всегда спрашивает, как у меня дела, как дочка, нужна ли помощь.

Сегодня его звонок выбивает почву из-под ног.

— Елена, новости плохие, — говорит он без предисловий. — Эльвира написала на вас заявление. Дело возбуждено. Она утверждает, что вы намеренно столкнули ее с лестницы в порыве ревности.

Зажмуриваюсь, чувствуя, как по спине словно змея ползет липкий холодок.

— Вы должны придерживаться своих первоначальных показаний, Лена, — жестко напоминает Резников, словно вбивая сваи в мой мозг. — Никакой паники. Никакого чувства вины на допросах. Она оступилась сама. Вы пытались ее удержать. Вы поняли меня? Ни в коем случае не наговаривайте на себя!

— Да. Я поняла, — подавленно соглашаюсь, хотя отчаяние уже затягивает меня в свою воронку.

Только кладу трубку, как телефон оживает снова. Незнакомый номер. Напрягаюсь всем телом, приготовившись к тому, что это полиция по мою душу, вызывают на допрос, а там тоже возьмут под стражу, как и Руслана. Аленка останется одна.

— Елена Верещагина? — сухо и по казенному задают вопрос. — Добрый день, это следователь Зуев беспокоит. Я расследовал дело о пожаре на даче Верещагиных в Комарово.

Сердце ухает куда-то в пятки.

— Мы завершили экспертизу и пришли к заключению, что это был несчастный случай. Замыкание старой проводки, — продолжает следователь. — Так как сын Александры Сергеевны сейчас находится в СИЗО, а ее муж до сих пор в реанимации в тяжелом состоянии, вероятно, хоронить свекровь придется вам. Ближайших родственников больше нет.

Я в полном замешательстве. Замираю посреди кухни, глядя на дешевый линолеум.

У меня нет ни сил, ни времени, ни, тем более, денег на похороны. Я еле свожу концы с концами!

Но… не предать земле свекровь, бросить ее в морге, как бездомную и безродную, я тоже не могу. Это уже за гранью человечности.

— Да, поняла, — выдавливаю пересохшими губами. — Я все сделаю. Где находится тело, и когда мы сможем его забрать?

Дальше все происходит как в густом, душном тумане.

На следующее утро после звонка Зуева готовлю дочке завтрак. Отрезаю себе кусок хлеба, кладу сыр, откусываю, и вдруг понимаю, что не могу проглотить.

Меня тошнит со страшной силой. Еда просто не поступает в желудок, ее словно что-то не пускает туда, отторгая на физическом уровне.

Горло сжимается спазмом. Я бегу в ванную, склоняюсь над раковиной, задыхаясь от кашля и слез.

Болит живот, режет под ребрами так, что темнеет в глазах. Я с трудом, крошечными глотками, по капельке глотаю воду.

Снова беру отгул. Снова иду к гастроэнтерологу.

Меня отправляют на ФГДС — отвратительную процедуру с глотанием зонда. Терплю, обливаясь слезами и задыхаясь. Боюсь услышать смертельный приговор. Симптоматика в точности такая, как при новообразованиях пищевода. Я уже начиталась в интернете.

Неужели я умру так же, как тот мужчина из автобуса?

Но результаты сбивают с толку.

— У вас банальный, слабовыраженный гастрит, Елена Сергеевна, — хмурится женщина-врач, глядя на меня поверх очков в строгой оправе. — Пищевод чист, патологий не обнаружено.

Она снимает очки и смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Настоятельно, почти с нажимом советует:

— Сходите к психотерапевту. Дисфагия — нарушение глотания — часто имеет психосоматическую природу. Думается мне, что ваши проблемы именно по его части. Возможно, ваше тело так реагирует на тяжелую психологическую травму.

Выхожу из кабинета, стиснув зубы.

Нет. Даже мысли не допускаю, чтобы отправиться к мозгоправу. Это будет последний врач, к которому обращусь за помощью.

Если начну рассказывать про разные глаза, про видения болезней у случайных людей, про то, что я пожелала любовнице мужа смерти, и она упала — меня запрут в палате с мягкими стенами. И я потеряю Аленку навсегда.

На фоне абсолютного голода (я могу пить только сладкий чай и бульон) и отсутствия нормального сна чувствую себя совершенно разбитой.

Не помню точно, то ли я в истерике звоню Резникову, то ли он сам набирает мой номер, но, услышав срывающийся, слабый голос, Олег приезжает.

И забирает мой груз, мои проблемы — себе. Все хлопоты по устройству похорон адвокат, который вообще не обязан этого делать, взваливает на свои широкие плечи. Договаривается с моргом, заказывает гроб, место на кладбище.

Чтобы возместить Резникову расходы, я тайком беру кредит в банке под бешеный процент. Конечно, не говорю об этом ни слова. Стыдно.

Вру, пряча глаза, что деньги у свекрови были отложены на черный день. Он смотрит на меня с подозрением, но не давит.

Похороны проходят в свинцово-серый, промозглый день.

Из-за последствий пожара гроб закрыт. Мы хороним Александру Сергеевну рядом с ее родителями. На кладбище присутствует от силы человек пятнадцать — пара соседей по даче, несколько старых коллег, какие-то дальние родственники, которых я вижу впервые.

Поминки организуем в недорогом кафе недалеко от кладбища. Рядом со мной сидит верная Наташка, бледная, испуганно озирающаяся по сторонам.

По другую руку Резников. Он возвышается сверху монолитом. Когда у меня подкашиваются ноги от слабости и головокружения, его крепкая, горячая рука незаметно, но властно перехватывает под локоть и не дает упасть.

Я вижу всё происходящее как сквозь мутную пелену.

Не плачу. Нет…

Не было у меня к свекрови ни теплых чувств, ни любви. Она всегда считала меня пустым местом. Смысла нет изображать сейчас убитую горем невестку и рвать на себе волосы.

Но люди… они смотрят. Шепчутся.

Я кожей чувствую их осуждающие, колючие взгляды.

Или мне это только кажется в моем полуобморочном состоянии?

Возможно, они шепчутся потому, что мой Руслан сейчас в тюрьме, а рядом со мной, почти вплотную, сидит шикарный, уверенный в себе незнакомый мужчина в дорогом костюме и черной рубашке, который ни на шаг не отходит.

А мне плевать на их шепотки. Мне так тепло от присутствия Олега. В этом ледяном, рушащемся мире, кажется, он единственный, кто по-настоящему заботится обо мне.