— Уходи отсюда. Руслана нет дома, — прижимаюсь к двери спиной.

— Врешь! — визжит Эльвира, и ее глаза сужаются от злобы. — Я на работу ему звонила, сказали, что его нет. Мне надо с ним увидеться!

Она тянет руки, хватается за дверную ручку и начинает дергать ее на себя с такой силой, что замок жалобно лязгает.

Я тут же наваливаюсь на полотно всем весом. Оттесняю ее плечом, не пуская в дом.

— Пусти, убогая! — истерит эта дура. Лицо кривится в уродливой гримасе, гипс на носу делает ее похожей на сумасшедшую птицу. — Я все равно войду!

— Как войдешь, так и выйдешь! Вылетишь, как пробка из бутылки! — рычу сквозь зубы. Изо всех сил жму двумя руками на дверь, упираясь ногами в кафельный пол площадки.

— Сучка полоумная! — плюется ядом Эльвира, пытаясь сдвинуть меня с места.

И тут из-за закрытой двери раздается плач.

Аленка испугалась шума. Она начинает колотить маленькими ладошками по обивке с той стороны.

— Мама! Мамочка! Я хочу к тебе! Открой! — захлебывается слезами дочь.

И у меня срывает стоп-кран.

Вся усталость, боль, унижение, страх перед непрошенным, опасным даром — все это сливается в один раскаленный ком.

Я чувствую, как внутри, из самых темных глубин, поднимается уже знакомая, жуткая волна.

Темнота мгновенно поглощает остатки разума, хаос закручивает мысли в бешеную воронку чистой, неконтролируемой ненависти.

Вены на шее вздуваются, в ушах шумит кровь.

Воздух на лестничной клетке будто леденеет.

Поворачиваю к любовнице мужа искаженное лицо, смотрю прямо в ее расширенные от внезапного животного ужаса глаза и изо рта сами собой вылетают слова. Тяжелые и неотвратимые, как свинцовые пули:

— Катись отсюда, шлюхастая тварь. Чтоб ты ноги переломала!

Толкаю рукой Эльвиру в грудь. Совсем несильно.

Но она вдруг нелепо взмахивает руками. Глаза выкатываются из орбит. Острые шпильки проскальзывают мимо края верхней ступеньки, и соперница летит вниз.

Время замедляется.

Я вижу, как тело переворачивается в воздухе, сумка отлетает в сторону. Элька падает, кубарем катится по бетонному маршу, страшно ударяясь ребрами, плечами, головой.

Один глухой удар. Второй. Третий. Хруст.

Она переворачивается через голову и растягивается на бетонной площадке между этажами. Как сломанная, выброшенная на свалку кукла.

Ноги вывернуты под неестественным углом.

Звенящая тишина обрушивается на подъезд. Только Аленка тихонько всхлипывает за железной дверью.

У меня кровь отливает от лица. Онемение сковывает пальцы.

Мой проклятый дар снова сработал…

Очень осторожно, на непослушных, ватных ногах спускаюсь по ступенькам. Присаживаюсь на корточки рядом с распластанным телом.

Кровь из-под гипса тонкой струйкой ползет по щеке. Дрожащей рукой трогаю любовницу мужа за плечо.

— Эй... — шепчу севшим голосом.

Она не шевелится. Грудь не поднимается.

Господи, что я опять натворила?!

Лихорадочно соображаю, что делать. Мозг бьется в черепной коробке взбесившейся птицей.

Полиция? Скорая? Тюрьма.

Меня посадят, а Аленку отдадут в детдом!

Вспышка памяти замораживает панику в пиковой точке: бумажка!

Номер телефона Резникова, который мне сегодня продиктовала Мила.

Адвокат!

Мне срочно нужен адвокат!

Подпрыгиваю на месте, бегу наверх, перескакивая через ступеньку. Поднимаю с пола свою брошенную сумку, вытряхиваю содержимое прямо на коврик. Нахожу скомканный клочок бумаги, достаю мобильник.

Пальцы трясутся так, что промахиваюсь мимо нужных цифр.

В этот момент дверь приоткрывается, дочка вырывается наружу, бросается ко мне и крепко обнимает за ноги, пряча заплаканное лицо в моих коленях.

Слезы отчаяния душат. Прижимаю Аленку к себе свободной рукой, глажу по голове, заслоняя собой лестничный пролет, чтобы она не увидела того, что лежит внизу.

Слушаю долгие гудки. Наконец поднимают трубку.

— Да? — отвечает уверенный мужской голос.

Зажмуриваюсь, слезы текут по щекам, и, срываясь на истеричный шепот, прошу:

— Помогите, пожалуйста… Я, кажется, убила человека…

— Да? — раздается в трубке глубокий, чуть хрипловатый мужской голос, от которого по спине пробегает ледяная дрожь.

Судорожно втягиваю ртом воздух, пытаясь протолкнуть слова сквозь вставший в горле ком. — Помогите, пожалуйста… Я, кажется, убила человека…

На том конце повисает короткая, наполненная замешательством, пауза. Ни вздоха, ни ругательств. Только холодная сосредоточенность.

— Кто вы? — чеканит адвокат.

— Елена Верещагина… Моя девичья фамилия Селезнева, — всхлипываю так горько и жалко, что самой становится тошно. Боюсь, что меня сейчас пошлют лесом. С какого перепугу вообще решила, что крутой юрист Резников, чье время стоит бешеных денег, согласится помочь? Мне ведь даже расплатиться с ним нечем, кроме того самого проклятого рубинового кольца! — Вам… вам Мила про меня говорила сегодня.

— Понял. Что случилось и где вы находитесь? — в голосе спасительная для меня сталь, титановый стержень, за который хочется ухватиться, чтобы не утонуть в накрывшей панике.

— Я… я толкнула девушку, — шепчу, глядя сквозь слезы на безжизненное тело внизу лестничного пролета. — Она упала с лестницы. И теперь… Кажется, не дышит.

— Слушайте меня внимательно, Елена, — переходит на жесткий, приказной тон Резников. — Вызывайте скорую. Диктуй адрес, я сейчас приеду.

Не веря своему счастью, что адвокат не бросил трубку, на одном дыхании выпаливаю название улицы, номер дома и квартиры.

— Ничего не трогайте, к телу не подходите, ждите меня.

Связь обрывается.

Трясущимися, непослушными пальцами я набираю 112. Гудки кажутся вечностью.

— Здравствуйте! — хриплю сквозь слезы в динамик, как только диспетчер поднимает трубку. — Мне нужна скорая и, наверное, полиция... Я убила девушку… Адрес…

Бросаю телефон на пол, словно он раскаленный. Оседаю на холодные бетонные ступеньки. Аленка, тихо поскуливая, жмется ко мне.

Затаскиваю ее к себе на колени, обнимаю так крепко, словно пытаюсь спрятать от всего мира внутри себя.

Слезы текут непрерывным потоком, обжигая щеки. Зарываюсь лицом в пахнущие детским шампунем волосы дочери и мысленно с ней прощаюсь.

Всё... Это конец…

Меня заберут и посадят. У моей маленькой, ни в чем ни повинной девочки теперь нет ни матери, ни отца. Дедушка в больнице. Неизвестно, выживет или нет.

Аленка остается круглой сиротой. Тетка моя не возьмет, у нее внуков семеро по лавкам, да и старая уже. Дочку отправят в детский дом.

Господи, что я наделала?!

Зачем… зачем я вообще поехала сегодня к этой Ирине?

Зачем пыталась вернуть дар?

Надо было просто собрать вещи, забрать ребенка и уйти от Верещагина в пустоту. Начать всё с нуля.

А вместо этого сломала жизнь всем: и себе, и мужу, и нашей дочери.

Убила свекровь, покалечила свекра, а теперь — Эльвиру…

Нет мне прощения. Буду гореть в аду.

Хотя, о чем это я? Ад? Да я уже там!

Бетонная клетка подъезда, запах крови и дорогих духов, всхлипы моего ребенка — это и есть мой персональный ад...

Внезапно внизу хлопает тяжелая металлическая дверь подъезда.

Слышатся быстрые, тяжелые шаги. Кто-то стремительно взлетает по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Поднимаю заплаканные глаза и замираю, забыв, как дышать.

Из полумрака пролета выныривает мужчина. На секунду мне кажется, что у меня галлюцинации.

Помню Олега Резникова — брата Милки. В школе он был высоким, нескладным, саркастичным старшеклассником с вечно растрепанными волосами, в которого я была тайно и безнадежно влюблена класса до десятого.

Но тот, кто сейчас останавливается перед распластанным телом Эльвиры — другой.

Совершенно другой человек...

Олег возмужал так, что занимает, кажется, все пространство на лестничной клетке. Широченный разворот плеч обтянут дорогой белоснежной рубашкой, рукава небрежно закатаны до локтей, обнажая крепкие, жилистые предплечья.