Императорская семья на борту яхты «Штандарт». 1907 г.
Захоронение останков, обнаруженных под Екатеринбургом, в Петропавловском соборе. 1998 г.
Бежавший на Запад Керенский, близко знакомый с британским послом в Петербурге Бьюкененом и сохранивший дружеские отношения с его семьей, уже находясь в эмиграции, рассказывал, что по выходе на пенсию сэр Джордж хотел описать все, что было известно ему по вопросу Романовых, в воспоминаниях и… не написал. Зато в 1932 году увидели свет записки его дочери «Распад одной империи», в которых сообщалось следующее: «По выходе на пенсию мой отец хотел прояснить истину, но в Форин офис пригрозили, что лишат его пенсии, если это будет опубликовано» [192].
Иными словами, крупнейший игрок в этой партии — Великобритания — всячески отмежевывалась от участия в судьбе Николая II и его семьи. Если же допустить, что в ходе продолжавшейся Первой мировой войны эта семья оказалась под защитой и покровительством главного врага империи — германского кайзера, то Великобритании было гораздо лучше принять факт истребления русской династии большевиками, нежели признать, что ближайшие кровные родственники британских монархов воспользовались помощью злейшего врага.
Другой участник игры — германский кайзер — также не был заинтересован в том, чтобы уже бунтующее население его страны оказалось в курсе его переговоров с большевиками, позволивших им не только сохранить под контролем свою столицу после убийства посла рейха, но и значительно снизить объем контрибуции, столь необходимой изнемогающей в неравной борьбе Германии. И все это в обмен на жизни родственниц кайзера. В представлении народных масс обмен был явно неравноценный.
Вместе с тем, не воспротивившись расстрелу «бедного Ионы», кайзер оказывался в несколько двусмысленном положении по отношению к другим европейским родственникам Николая II. Влияние кайзера на большевиков было общеизвестным, и «дядюшка Вилли» рисковал быть обвиненным в потворстве убийству «бедного Ники», коль скоро общественности стало бы известно о безоговорочной выдаче большевиками «германских принцесс». Тот же Керенский цитировал «Мемуары» Карла фон Бозмера, ближайшего соратника графа Мирбаха: «Если бы мы настояли на выдаче императора, Россия бы приняла это условие, как и остальные, безоговорочно!»[193]
Наконец, большевики так много говорили о необходимости суда и последующего наказания для членов бывшей династии, что рисковали быть просто сметенными эсерами и анархистами, требовавшими на протяжении восьми месяцев немедленной казни царя и его родни. И никакие политические и экономические преференции, полученные правительством Ленина от германского кайзера, не спасли бы их от неминуемого краха, будь официально объявлено о выдаче Романовых Германии, в войне с которой Россия потеряла за четыре года без малого миллион убитыми и около трех миллионов ранеными солдат и офицеров. Аккуратная официальная формулировка советских властей о расстреле бывшего царя и об отправке его семьи «в надежное место» являлась тем самым status quo, позволившим большевикам выполнить свои обязательства перед Германией, не вызвав гнева народных масс.
Адмирал же Колчак, как и другие руководители Белого движения в России, заботился исключительно о двух вещах: об одобрении своей политики правительством Великобритании, на верность короне которой он, кстати, присягнул еще в 1917 году, и, соответственно, о военной поддержке со стороны Англии своему режиму, а также о демонизации образа противника, то есть большевиков. Иными словами, все разговоры о жутком кровавом убийстве женщин и детей «жидами и комиссарами» в подвале дома Ипатьева как нельзя лучше ложились на канву антибольшевистской пропаганды, проводимой сторонниками Белого движения.
Таким образом, и в России, и за ее пределами на момент лета — осени 1918 года не было ни одной силы, которая могла бы позволить себе заявить о том, что кто-то из Романовых в Екатеринбурге остался жив. И тут уместно еще раз вспомнить замечательные слова Роберта Виль-тона: «Даже если царь и императорская семья живы, необходимо говорить, что они мертвы!»
Отдельно придется сказать здесь и о роли Русской православной церкви. К сожалению, сегодня в России попросту невозможен анализ действий православных иерархов со стороны историков. Однако зарубежные коллеги не раз высказывались по этому поводу. Так, профессор, доктор исторических наук из университета имени Гутенберга в Майнце Ян Кусбер (Jan Kusber) отмечает: «Историческая политика в России нацелена сегодня на создание в массовом сознании россиян «правильных» образов прошлого, к которым относится все, что способствует созданию имиджа России как великой державы — сильной, доброй, справедливой, стабильной. Революции 1917 года со сменой власти и последовавшей войной в этой «концепции» нет места. А канонизированная царская семья идеально вписывается в «набор» положительных образов прошлого: Николай становится символом «доброй автократии», сильной власти, мучеником, убитым в ходе неправедных действий, ввергнувших страну в пучину многолетней братоубийственной войны».
Продолжает тему доктор исторических наук Боннского университета Екатерина Махотина (Dr. Ekaterina Makhotina): «В новейшей истории России возрождение культа Николая и царской семьи неразрывно связано с возрождением популярности Русской православной церкви. Культ Николая Второго — это также часть романтизации, идеализации дореволюционной России в контексте отрицания революции как самого страшного и губительного, что только бывает в истории. Возрождение культа царской семьи — это часть идеологии патриотических, национально-консервативных, преувеличенно религиозных общественных сил, частично входящих в политический истеблишмент. Видно, что публичная история, как и в советское время, показывается в черных и белых тонах, исключая серые, отличающиеся многозначностью, альтернативностью, противоречивостью. В публичном пространстве доминирует недифференцированное, позитивистское представление о российской истории. Отношение к Николаю — пример ретроградного отношения к истории. Однако из всех Романовых Николаю тяжелее всех: в исторической политике Кремля особого почитания последнего монарха мы не увидим: слишком силен образ «слабого царя», не сумевшего противостоять революционной «смуте».
Таким образом, мы видим, что церковь лишь с радостью взялась за исполнение вполне политического агитационного заказа, поступившего со стороны новой власти, пришедшей на смену коммунистической. Понимая вместе с тем, что незаслуженное причисление к лику святых оставшихся в живых людей (основанием для канонизации которых послужил ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО факт их мученической смерти) грозит как минимум потерей авторитета среди верующих, церковные иерархи заняли впоследствии двойственную позицию: признавая факт убийства (необходимый, как мы знаем, для самого причисления Романовых к лику святых), они одновременно отрицают (или как минимум сомневаются) в подлинности главного доказательства, предложенного следствием, — костных останков из Поросенкова Лога. Понятно, что, выстроив по России десятки и сотни храмов, освященных в честь «мучеников и страстотерпцев», и получая немалые барыши от продажи икон, проведения крестных ходов, молебнов в их честь и т. д., православная церковь загнала себя в угол, лишившись возможности когда-либо признать любой вывод, отличный от выводов белогвардейского или современного следствия.
В таком же положении шахматного цугцванга оказались и нынешние властители России, и следователи Следственного комитета РФ: даже одно лишь рассмотрение возможности любой альтернативной от официально принятой в стране версии случившегося ставит под удар всю нынешнюю идеологию «новой России», заменившей коммунистических героев недавнего прошлого «мучениками и страстотерпцами», якобы зверски убитыми теми самыми героями.
