Иван поднял голову и посмотрел на Алексея.

— Когда я узнал, что она с другим… во мне что-то кончилось, — признался он. — Вера, наверное. Вера в то, что мои усилия чего-то стоят. В то, что если я встану утром и пойду на работу, то это нужно. Я утром просыпался и лежал, и не мог вспомнить, зачем вставать. Ноги не слушались. И руки не слушались. И голова тоже.

Иван замолчал, потер колено, посмотрел в окно. Потом продолжил:

— Первую бутылку я выпил на третий день после того, как она ушла. Сказал себе: одну, чтобы заснуть. На следующий вечер еще одну. Через неделю я пил утром, чтобы дойти до работы. Через месяц мне стало все равно, дойду или нет. Управляющий терпел два месяца, потому что знал меня пятнадцать лет, а потом перестал терпеть.

Он говорил об этом ровно, без надрыва, перечисляя факты своего падения. И от этой ровности было хуже, чем было бы от слез.

— А мы? — спросил Алексей. Голос у него чуть дрогнул, но он сразу его выровнял. — Мы не были причиной?

— Вы все были уже взрослые. Ты жил отдельно, Наташа вышла замуж, Игорь… Игорю я никогда не был нужен, если говорить откровенно. Некому было мне тогда помочь. И не к кому мне было пойти. И не осталось ни одного человека, ради которого стоило бы встать утром и побриться.

— Мы были, — сказал Алексей.

— Вы были взрослые.

— Мы были, — повторил он с нажимом.

Иван посмотрел на сына. Потом отвел глаза.

— Да, — сказал он. — Вы были. Я знаю. Теперь знаю.

Я слушал и молчал. Слова Ивана зацепили что-то внутри, что я предпочитал не трогать. После смерти Кати я тоже долго просыпался по утрам и не мог вспомнить, зачем вставать.

Спасла привычка: шестьдесят лет за верстаком приучили руки работать, даже когда голова отказывалась. Но однажды, году на втором после похорон, я сел в кресло мастерской, посмотрел на разобранный механизм и подумал: «А для кого?».

Пересилил этот вопрос я тогда только часа через три, на протяжение которых просто тупо пялился в пустоту без единого движения. Собрал. Поставил на полку. Вопрос, впрочем, никуда не делся.

Алексей долго молчал после слов отца. Лиза в раме наблюдала, чуть склонив голову. За окном темнело, и свет магического фонаря у моста стал ярче, отбрасывая на стены мягкие тени.

Потом Алексей потер лицо ладонью и заговорил, и голос у него стал другим: тише, ровнее, без обычной командной жесткости.

— Мне тридцать два, — сказал он. — Я работал с восемнадцати. Сначала трудился, чтобы быть похожим на тебя, а потом начал впахивать еще вдвое больше, чтобы не повторить твою судьбу. Чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не оказаться на улице с единственной мыслью о чекушке. И я добился. У меня есть дело, деньги, положение. Люди, которые работают на меня, уважают, а кто не уважает, тот боится, и меня это устраивало. Я думал, что если я достаточно сильный, меня ничто не сломает. Выстроил вокруг себя стену и решил, что за ней безопасно.

Он помолчал. Провел большим пальцем по перстню на среднем пальце, не глядя.

— Но стена работает в обе стороны. Я не пускал к себе людей, потому что боялся, что они подведут. Как подвела мать. Как подвел ты. И теперь у меня нет жены. Нет детей. Нет друзей, не деловых знакомых, а настоящих, с которыми можно сесть за стол и поговорить не о деле, а просто так. Я даже не помню, когда в последний раз искренне смеялся.

Алексей замолчал. Посмотрел на свои руки. Они были крупные, с широкими ладонями и короткими крепкими пальцами.

— У меня есть собака, — сказал он. — Ей девять лет. Она встречает меня, когда я прихожу домой, и это единственный момент за день, когда кто-то рад меня видеть. Когда она умрет, а это случится уже скоро, как бы я не пытался отодвигать эти мысли, у меня не останется ничего, кроме работы. И я тоже иногда думаю: а зачем тогда все это было.

Перстень на его мизинце вспыхнул. Короткая, яркая вспышка красноватого света, которая погасла через секунду. Алексей не заметил: он смотрел на отца. Я заметил, Ася за прилавком тоже, но оба мы промолчали.

— Расскажи мне, — сказал Алексей. — Как ты жил эти годы. Все, с самого начала.

Иван посмотрел на сына. Потом на свои руки. Потом снова на сына, и в его глазах на секунду мелькнуло выражение, которое я видел на лице матери Игоря, когда тот позвонил в дверь: невозможность поверить, что это происходит.

— С самого начала? — переспросил он.

— Да, с самого начала.

Иван кивнул, помолчал еще секунду, собираясь, и начал говорить. Тихо, медленно, подбирая слова, иногда запинаясь, иногда замолкая и начиная заново.

Я посмотрел на Асю. Она стояла у прилавка, прижав ладонь к губам. Я кивнул ей в сторону лестницы. Она поняла. Сема тоже поймал мой взгляд и бесшумно отошел от стеллажа.

Мы поднялись на второй этаж втроем, стараясь не скрипеть ступеньками. Внизу голос Ивана продолжал негромко звучать в тишине торгового зала, и Алексей слушал.

На кухне я сел за стол. Ася поставила чайник. Сема прислонился к дверному косяку.

— Перстень вспыхнул, — сказала Ася.

— Я видел.

— Значит, все три условия выполнены?

— Да, — кивнул я.

Мы сидели на кухне и пили чай, и снизу, из торгового зала, поднимался тихий, неразборчивый гул двух голосов, отца и сына, которые впервые за десять лет разговаривали. Иногда голоса стихали, и тогда было слышно только тиканье часов. Потом один из голосов возобновлялся, и второй отвечал.

Мы просидели так около часа, в полной тишине. Ася дважды доливала чайник. Сема ушел к себе и вернулся с книгой, которую Ася когда-то ему подсунула, и читал, шевеля губами. Я сидел и думал о деде Белозеровых, который выстроил ловушку, из которой можно было выбраться только став лучше.

Ближе к десяти внизу хлопнула дверь. Колокольчик звякнул. Я подождал минуту и спустился. Торговый зал был пуст. На столе стояли две пустые чашки: Иван, видимо, нашел чайник. Стулья стояли рядом, развернутые друг к другу.

На следующий день, ближе к полудню, в лавку пришли трое.

Первым вошел Игорь. За ним Наталья. Последним, придержав дверь для сестры, Алексей. Колокольчик звякнул один раз: Алексей закрыл дверь плавно, без хлопка.

Никто не спорил. Никто не комментировал обстановку, не отпускал шпилек и не повышал голоса. Наталья кивнула мне, Игорь поздоровался за руку, Алексей молча сел и положил руки на колени.

Наталья, проходя мимо Алексея, коснулась его плеча, и он не отстранился. Игорь, садясь, посмотрел на брата и чуть кивнул, и Алексей кивнул в ответ. От первого визита, когда троица не могла перестать ссориться даже ради общей цели, осталось только внешнее сходство.

Я поставил шкатулку на прилавок.

— Все три условия выполнены, — сказал я. — Защита с предметов должна быть снята. Положите артефакты обратно в шкатулку, и мы проверим.

Игорь отстегнул брошь с лацкана и положил на бархат. Наталья сняла кулон с шеи и опустила рядом. Алексей стянул перстень с пальца и положил третьим.

Секунду ничего не происходило. Потом шкатулка вспыхнула: теплый золотистый свет поднялся от бархата и окутал все три предмета. Свет держался три или четыре секунды, потом медленно угас. Я надел монокль и закрыл свободный глаз.

В линзе картина изменилась полностью. Экранирующая сеть, которая раньше оплетала шкатулку снаружи и изнутри, исчезла. Контуры привязки, тянувшиеся от каждого предмета к стенкам ларца, растворились. Предметы лежали на бархате свободно, и впервые я видел их такими, какие они были на самом деле.

Брошь в форме трости излучала ровное, плотное голубое свечение, многослойное и тонко сплетенное, с переливами, которые я видел только у очень дорогой работы. Кулон в форме сердца горел зеленым, насыщенным и глубоким. Перстень с темным камнем пульсировал красным, мерным и тяжелым.

Каждый из этих артефактов был серьезной, штучной вещью, сделанной мастером, который знал свое дело до последней нити маны. Мощнее них была, пожалуй, только Лиза.