Когда я вернулся, Игнат сидел на стуле в кабинете, бледный и затихший, Сема стоял за ним, положив руку на плечо. Николай стоял у двери. Граф сидел за столом.

Я поставил «Эхо» на стол, рядом с «Якорем верности». Достал ручку из артефакта и подвинул к Игнату.

— Игнат, — сказал я. — Сейчас будет разговор, и от того, как вы себя поведёте, будет зависеть ваше будущее. На столе два артефакта. Один не позволяет лгать. Второй записывает каждое слово. Берите ручку.

Игнат посмотрел на артефакты, потом на графа. В его глазах мелькнула надежда, что граф вмешается, скажет «хватит», отпустит, побоится Виктора. Граф молчал.

— Берите, — повторил я с нажимом.

Игнат взялся за ручку. Артефакт загудел.

— Предупреждаю сразу. Если вы будете молчать, я просто выключу запись, после чего мой помощник… пообщается с вами. Плотно.

Сема, поняв мой посыл, широко улыбнулся поднявшему на него голову Игнату. Разумеется, я не собирался приказывать Семе избивать мужчину. Но он этого не знал.

Я щёлкнул рычагом на «Эхе»: цилиндр засветился тусклым жёлтым светом. Запись пошла.

— Ваше имя и должность, — сказал я.

— Игнат Алексеевич Фролов. Личный секретарь графа Дмитрия Андреевича Ростовцева. — Голос был тихим, но ровным. Угроза расправы сработала как надо.

— Вы передавали информацию о делах графа Ростовцева Виктору Петровичу Морозову?

Пауза. Игнат попытался промолчать. Костяшки на ручке побелели.

— Да, — сказал он.

— Какую информацию?

— Документы. Финансовые отчёты, переписку графа, договоры с поставщиками. Копии, которые я делал по вечерам и передавал через посыльного.

— Как долго?

— Два года.

— В обмен на что?

— Деньги. Морозов платил тысячу триста рублей в месяц. — Игнат сглотнул. — И ещё… он знал обо мне кое-что.

— Что именно?

Игнат молчал дольше. Артефакт давил, и я видел, как на его лбу выступили капли пота.

— На одном из светских приемов, сопровождая графа, я украл сережки из шкатулки с драгоценностями, а потом продал в ломбард. Морозов узнал.

Граф не шевельнулся, но я видел, как у него сжалась челюсть.

— Дальше, — сказал я. — Есть ещё что-то, о чём Морозов знает?

Игнат опустил голову.

— Да… дочка барона Ефимцева. Я… за ней подсматривал. Один из подчиненных Морозова снял меня на светописец.

Тишина. Николай у двери сделал шаг вперёд. Граф поднял руку, останавливая его.

Я щёлкнул рычагом на «Эхе». Жёлтый свет погас. Запись остановилась.

— Итак, — сказал я. — На этом цилиндре ваш голос. Шпионаж в пользу Морозова — это еще ладно. Но кража и домогательство, назовем это так, до баронской дочери — это с лихвой хватит для тюрьмы.

Игнат смотрел на цилиндр. Руки на коленях дрожали.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Ты продолжишь работать, — сказал граф. — Как обычно. Морозов не должен заподозрить, что что-то изменилось. Будешь докладывать ему то, что докладывал раньше. Ни словом, ни жестом не дашь понять, что этот человек был у меня дома и что мы о чем-то договорились. Если Морозов что-то узнает и спросит, скажешь, что я принимал ученика Штерна, который пришел сказать, что заказанный артефакт он сделать не смог.

— А если я…

— Если вы предупредите Виктора, — сказал я, — запись окажется в городской управе на следующее утро. Вы сядете, и Виктор вас не спасёт, потому что вы для него расходный материал.

Игнат молчал. Потом медленно кивнул.

— Я понял, — сказал он.

— Хорошо, — сказал граф. — Теперь иди. Я все еще жду документы по Паралитову.

Игнат встал. Постоял секунду, глядя на цилиндр на столе, потом развернулся и вышел. Шаги в коридоре были медленными и тяжёлыми.

Николай проводил его взглядом, потом посмотрел на отца. Граф покачал головой: не сейчас. Николай вышел следом.

С Вяземским я встретился на следующий день. Он был не против помочь, тем более что ему это, фактически, ничего не стоило.

Он как раз собирался отправить партию товара в Новоград: ткани, фурнитура, кое-что из скобяного. Я предложил оформить доставку через контору Ростовцева, выдав товар за свой и оформив как обычный заказ.

Разумеется, перевозку при этом я оплачивал сам, и это было не то, чтобы дешево, но тут как раз было к месту потратить деньги Савельева. Вяземский даже не спросил, зачем мне это: похоже, он уже начал привыкать, что мои просьбы всегда имеют второе дно, и его это, кажется, даже забавляло.

— Накладную выпишу на ваше имя, — сказал он. — Если кто-нибудь проверит, придраться не к чему, разве что, кроме происхождения товаров. Но так глубоко, уверен, никто копать не будет.

Контора логистической компании Ростовцева и Чернова «Перевозки Черного Льва» располагалась в двухэтажном каменном доме с вывеской, на которой были нарисованы повозка и впряженный в нее, что логично, черный лев. За стойкой сидел пожилой приказчик в жилетке, листавший толстую книгу учёта.

Я оформил заказ: доставка груза из Грозова в Новоград, стандартный маршрут, стандартный тариф. Оплатил. Приказчик записал, не поднимая глаз. Рутина.

— С грузом поедет мой человек, — сказал я. — Сопровождающий.

— Как угодно. Доплата за его питание и проживание будет высчитана по прибытии и должна будет быть оплачена на месте. Вас это устраивает?

— Вполне.

— Хорошо. Караван выходит послезавтра, в шесть утра, от северных складов.

Вечером я сидел на кухне с Семой и объяснял задачу.

— Ты едешь как сопровождающий груза. Записываешь всё: сколько лошадей в упряжке, сколько людей на маршруте, где останавливаются и на сколько, что покупают на остановках и по какой цене. Количество вёдер овса, стоимость ночлега, чаевые смотрителям. Постарайся подсчитать каждую копейку, настолько точно, насколько получится.

Сема слушал, чуть наклонив голову. Потом кивнул.

— Понял.

— Записывай в тетрадь. Каждый день, каждую остановку. Не вмешивайся, не задавай вопросов. Просто фиксируй, — объяснял я.

— А если спросят, что пишу?

— Скажи, что это не их дело.

Сема кивнул. Потом помолчал.

— Пётр Алексеевич, можно я к родителям заеду?

Я улыбнулся. Сам хотел упомянуть об этом.

— Можно, конечно. Но не задерживайся, чтобы данные еще были актуальны. Даю тебе три дня отдыха дома. И надо будет передать твоим родителям какие-нибудь гостинцы обязательно. Может быть какой-нибудь полезный артефакт?

Сема уехал на рассвете. Лавка без него стала тише. Не потому, что он шумел: Сема работал негромко, но его присутствие заполняло пространство, и без него торговый зал казался просторнее, а кухня пустее.

Ася делала вид, что ничего не изменилось. Готовила себе завтрак сама, молча. Но утренний чай, который Сема ставил ей под дверь каждое утро, никто не приносил. И в один из дней я, выйдя из комнаты раньше обычного, заметил ее, стоящую в своей комнате у приоткрытой двери и просто смотрящую на пол коридора.

Я занимался текущими делами: клиенты, торговля, расшифровка записной книжки Виктора и дневника Воронова. Илья приходил по утрам, сидел над повреждённым амулетом или необычной схемой. Согнувшись над верстаком, покусывая нижнюю губу, он работал с полной отдачей. Иногда спрашивал. Чаще разбирался сам.

На шестой день Лавка спросила:

[Милый, ты скучаешь по Семе?]

— Скучаю по его каше, — сказал я.

[Ася тоже скучает. Но ни за что не признается.]

— Я знаю.

Сема вернулся на девятый день, ближе к вечеру. Вошёл в торговый зал, чуть более загорелый, пыльный, с дорожной сумкой через плечо и большим бумажным пакетом в руке. Поставил сумку у прилавка. Лиза на стене сделала пируэт и помахала ему рукой.

— Привет, — сказал он.

Достал из сумки тетрадь в потёртой кожаной обложке, исписанную крупным неровным почерком. Положил на прилавок.