В комнате было холодно. По коже рук я чувствовал: градусов на десять ниже, чем на улице. Откуда взялся холод, я пока не понимал.

Ася обошла меня и встала сбоку, рассматривая спящего. Скрестила руки на груди.

— Фон чувствуешь? — спросил я тихо.

— Маной тянет. Тихо, не опасно, — шепотом ответила она.

Рябов переступил через порог и задел ногой стул, который скрипнул по паркету.

Кукуй перестал храпеть. Открыл глаза. Секунду смотрел в потолок, потом повернул голову и увидел нас троих. В первый момент, ещё до того, как он успел собраться, в глазах мелькнула обычная человеческая растерянность.

Потом его спина выпрямилась, подбородок поднялся, взгляд стал тяжёлым и медленным. Перестроился за полторы секунды.

— Привели друзей, — сказал он. Голос был глубокий, как будто поставленный. — Чем больше грешников, тем веселее будет.

Рябов отступил на шаг. Ася подняла бровь.

Я чувствовал, как часы в ладони слегка вибрируют.

[Мана идёт от него — это без сомнений. Но очень странная. Не могу понять, что это такое.]

Кукуй поднялся из кресла. В полный рост он оказался высоким, худощавым. Повернулся к Асе. Пауза. Фон усилился, я почувствовал это кожей: мягкое, ищущее, чуть вибрирующее.

— Ты… — Голос его стал ниже. — Ты бежишь. Всю жизнь бежишь. И боишься, что те, от кого сбежала, найдут тебя. И заберут обратно.

Ася вздрогнула. Пальцы на локтях сжались, побелев в костяшках.

Он повернулся ко мне. Пауза была длиннее. Он смотрел мне в глаза, и фон снова качнулся.

— А ты боишься забыть её лицо, — сказал он тихо. — Каждый день оно чуть бледнее. И ты знаешь, что однажды проснёшься и не сможешь его вспомнить.

Тишина.

Рябов стоял у двери, прижав ладонь к косяку. Ася смотрела на меня. Она явно увидела, что попало. Я сел в кресло напротив дьявола. Медленнее, чем нужно было.

— Допустим, ты знаешь, чего я боюсь, — сказал я. — И что дальше?

На этом моменте я услышал торопливые шаги в сторону выхода. Похоже, Рябов не выдержал идеи дискуссии с Монстром. Который сейчас склонил голову.

— А должно быть что-то дальше? Я просто показываю то, что прячут.

— Это не ответ. Зачем показываешь? — спросил я.

— Тем, что делаю, я помогаю.

Ася подалась вперёд.

— Помогаешь? — В голосе был огонь, настоящий, не колдовской. — Говоришь людям самое страшное и называешь это помощью?

— Показывать правду не есть зло, — сказал Кукуй, обращаясь к ней, но глядя на меня. — Зло, если угодно, всего лишь отсутствие света. Там, где его нет, нечего и показывать.

— Зло требует усилия, — сказал я. — Это не отсутствие чего-то. Это выбор. Конкретный выбор.

— Значит, — он чуть улыбнулся, — каждый злодей заслуживает уважения за старание.

Я усмехнулся. Фраза была красивой, ничего не скажешь.

— Раз зло требует награды, — продолжил я, — заслуживает ли оно наказания? И как можно определить цену конкретного зла? Справедливо ли карать вечностью за конечные грехи?

— Справедливость, — Кукуй сел обратно в кресло, закинув ногу на ногу, — изобретение людей. Я не наказываю. Я предоставляю место для этого.

По пути пришлось ознакомиться с этим мифом поподробнее, с помощью Аси. Кукуй собирал грешников в месте, похожем на подземелье, и там они вечность переживали свои самые сокровенные страхи.

— Место, из которого нет выхода, это и есть наказание, — продолжил философскую беседу я.

— А жизнь разве не то же самое? — задал вопрос Кукуй.

За окном по мостовой проехал экипаж. Колёса простучали по камню, и звук затих. На каминной полке стояли два фарфоровых коня, белых, повёрнутых друг к другу мордами. Левый конь был чуть запылённее правого.

— Нет, — сказал я. — В жизни есть выбор.

— Выбор. — Он произнёс это слово медленно, пробуя. — Люди бегут от одного страха к другому. Выбирают то, чего боятся меньше. Это не свобода. Это арифметика.

Я вспомнил Илью. Мальчишку, который выбрал то, чего боялся больше всего, потому что иначе не мог.

— Иногда выбирают то, чего боятся больше.

— Значит, боятся трусости ещё сильнее, — ответил Кукуй без паузы.

Формально он был прав. Но правота была именно что формальной, и я это чувствовал: где-то в конструкции была щель, до которой я пока не добрался.

— Если всё сводится к страху, — сказал я, — то что такое прощение? От чего бежит тот, кто прощает?

— От мести, — ответил он. — Прощение есть слабость. Оправдание неспособности отомстить.

— Или сила, которую называют слабостью те, кто не способен простить.

Оба замолчали. Я смотрел на него. Он смотрел на меня.

— Ты сильный, — сказал Кукуй наконец. — Но сила не твоя. Ты опираешься на чужую магию, чужой дом, чужие инструменты. Без них ты просто старик.

Фон маны качнулся снова. Но на этот раз удар прошёл вскользь: да, старик, верно. Это не секрет и не открытие. Мне семьдесят восемь лет, я всегда старик, даже в чужом молодом теле.

Зато он сам упомянул магию. Вот это было ошибкой.

— Раз ты заговорил о магии, — сказал я, — расскажи, как устроена мана. Ты ведь древнее существо, столько знаешь. Откуда она берётся?

Кукуй откинулся в кресле.

— Первородная энергия. Она была до людей и останется после.

— Конкретнее. Как мана преобразуется в заклинание? Какова структура маноконтура? — спросил я.

— Мана течёт туда, куда направляет воля…

— Общие слова. Любой первокурсник скажет то же самое. Механизм. Формула.

Он поправил манжету. Глаза метнулись в сторону, на долю секунды, и вернулись обратно. Он не знал. Понятия не имел, как устроена мана, потому что никаким Кукуем не был.

— Ася, — сказал я. — Продемонстрируешь?

Ася поняла. Подняла правую ладонь. На пальцах загорелось синее пламя, ровное и холодное, залившее половину комнаты мерцающим светом.

— А это ты можешь? — спросила она.

Кукуй отшатнулся. Не отыграл испуг, не изобразил. Отшатнулся по-настоящему, ногой толкнув кресло назад, и на его лице проступил обычный человеческий страх. Затылком он врезался в спинку. Левый рог дёрнулся и отвалился. Упал на пол с глухим стуком.

— Рога падают, — сказал я. — Хватит, может быть?

Он посмотрел на синее пламя, потом на рог на полу, потом на меня. Плечи опустились.

— Я… простите пожалуйста. Я — актёр, — сказал он. Голос изменился: пропала глубина и поставленность, остался обычный мужской голос, чуть хриплый и уставший. — В местном театре. Меня зовут Аркадий.

— Дальше, — потребовал я.

— Зотов меня нанял. Кирилл Зотов, друг Степана. Дал мне вот это… — Аркадий полез в карман пиджака и достал маленький предмет на цепочке. Тусклый, невзрачный, похожий на потемневшую монету с мелкой гравировкой. — Сказал, что эта штука помогает угадывать, чего люди боятся. Нужно держать в руке и смотреть на человека.

— Угадывать, — повторил я.

— Ну… не угадывать. Видеть. Я сам не понял, как это работает. Но когда беру в руку и смотрю, то правда вижу. — Аркадий помолчал. — Я должен был напугать Степана и уйти, а потом вечером встретиться с Зотовым и вместе вернуться, чтобы показать Степану, что это был розыгрыш. Но он, стоило мне заговорить, слишком перепугался и убежал, а дверь запер.

Я подошел и взял артефакт. Он был тёплый и слегка вибрировал.

[Милый, не знаю, где он это достал, но это — артефакт Серебряного Века, вне всяких сомнений!]

Отвечать Лавке я не стал вслух, но внутренне вздрогнул. Наткнуться вот так на один из предметов из таинственной древней эпохи, которую изучал прошлый хозяин Лавки? Это было необычно.

— Зачем продолжили? — спросил я. — Могли бы просто объяснить нам все.

— Я ему наговорил такого… — Аркадий опустил глаза. — Он меня боялся. По-настоящему. И я продолжал, потому что… — Он замолчал. — Признаться было стыдно. Я ведь ему в лицо говорил про его страхи, про вещи, которые человек прячет ото всех. Как после этого сказать: «Извините, мне заплатили триста рублей»? А если бы он меня после этого побил?