Контрабандист кивнул на зеркало и заговорил тем же ровным, деловым тоном:

— Зеркало Памяти. Запрещённый артефакт. За хранение полагается каторга, так что вы понимаете, насколько серьёзно я рискую, просто показывая его. Любой, кто посмотрит в это зеркало, теряет память о последних нескольких днях. Грубая очистка, без выбора. Дыра в памяти очевидна, но восстановить стёртое невозможно.

Описывал он только товар, и в его голосе не было ни хвастовства, ни драматизма.

Часы вздрогнули, Лавка хотела что-то сказать, но я усилием воли подавил ее сообщение. Сейчас мне было не до того.

— И вы хотите, чтобы я его купил? — спросил я.

— Да. В уплату стоимости трав, а также в качестве компенсацию морального ущерба.

— Ясно. Что вы хотите за него? — спросил я.

— Семьдесят тысяч. Справедливая цена за артефакт такой мощности и такого уровня запрета.

— Семьдесят тысяч за предмет, хранение которого наказывается каторгой? Вы предлагаете мне купить себе проблему, а не товар.

— Я предлагаю вам закрыть долг вашего работника и получить артефакт.

— Артефакт, который я не могу ни продать, ни показать, ни использовать без риска каторги. Его рыночная цена равна нулю, потому что рынка для него нет.

Реальная ценность этой вещи для покупателя определяется только одним: сколько покупатель готов заплатить, чтобы от неё избавиться. Пятьдесят тысяч.

— Шестьдесят.

— Пятьдесят. У меня нет шестидесяти, и я не стану занимать.

Контрабандист посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом перевёл глаза на Сему, стоявшего рядом с каменным лицом, и обратно.

— Пётр Алексеевич, — негромко сказал Сема, — может, не надо?

— Сема, — ответил я, не отводя взгляда от контрабандиста, — стой и молчи.

Контрабандист чуть приподнял брови, помолчал и кивнул.

— Пятьдесят. И долг будет закрыт, — выдал он.

— Деньги не при мне, я такие суммы в кармане не ношу, — сказал я. — Нужно сходить в лавку.

Контрабандист откинулся на стуле и сцепил пальцы.

— Разумеется. Но кто-то останется здесь.

— Я останусь, — сразу сказал Сема.

Контрабандист посмотрел на Асю и произнёс:

— И девушка.

— Нет. Девушка идёт со мной, — обозначил я.

— Воронов, мне нужна гарантия, что вы вернётесь.

— Мой работник, ради которого я пришел к вам и ради которого покупаю запрещенный артефакт, остаётся у вас в качестве гарантии. Этого достаточно. Уверен, вы это понимаете. Девушка идёт со мной.

Контрабандист смотрел на меня несколько секунд, потом кивнул.

— Через час жду вас с деньгами.

Мы вышли через арку, пересекли двор и свернули на улицу. Когда мы отошли на два квартала и я убедился, что за нами никто не идёт, я достал часы и открыл крышку.

[Он забыл упомянуть, что Зеркало стирает память только в одном случае: если человек смотрит своему отражению в глаза. Именно себе в глаза, милый. Если смотреть на своё отражение, но ниже лица, на грудь, на руки, на что угодно кроме глаз, ничего не происходит. И я почти уверена, что он этого не знает, потому что такие тонкости в целом известны очень немногим.]

Я закрыл крышку и посмотрел на Асю, которая шла рядом. Пересказал ей слова Лавки.

— Мы ведь как-то это используем? — с нажимом и надеждой спросила она. — Мы ведь не отдадим им деньги просто так?

— Ни в коем случае, — покачал я головой. — План будет такой…

Контрабандист ждал в том же положении: за столом, руки сложены, выражение лица спокойное. Сема стоял у стены, целый и невредимый; увидев нас, он чуть расслабил плечи.

— Деньги, — потребовал контрабандист.

Я достал пачку купюр и положил на стол.

— Пересчитайте, — сказал я.

Контрабандист пересчитал, не торопясь, купюра за купюрой, кивнул и убрал деньги в ящик стола.

— Зеркало ваше, Воронов. Долг Семёна закрыт, — обозначил он.

Я подошёл к зеркалу, стоявшему в углу, и откатил его на колёсиках ближе к двери, подальше от контрабандиста и его людей, не снимая ткани. По пути я остановился рядом с Семой, хлопнул его по плечу и, поправляя ему ворот рубашки, вложил ему в нагрудный карман часы. Жест занял секунду, и контрабандист, занятый пересчётом, его не заметил.

Я отошёл к зеркалу и повернулся к контрабандисту.

— Долг закрыт, — повторил я, словно проговаривая для себя. — Пятьдесят тысяч за зеркало, которое нельзя продать. Плюс семь тысяч штрафа за Сему. Итого пятьдесят семь тысяч за два дня. Неплохой убыток.

Контрабандист смотрел на меня, ожидая продолжения. Я вздохнул, качая головой, и заговорил, делая вид, что думаю вслух и не вполне контролирую, что говорю. При этом я подошел к Зеркалу, слегка приподнял ткань, посмотрел на его заднюю сторону.

— Я слышал, что Имперская Палата выплачивает вознаграждение за сдачу запрещённых артефактов. Если принести зеркало к ним, можно компенсировать хотя бы часть. Правда, это означает объяснять, откуда оно у меня, а объяснения такого рода обычно заканчиваются долгими и неприятными разговорами. Или если Зеркало у меня найдут в лавке. Выкидывать тоже не хочется. Артефакты такого уровня обычно не теряют своих свойств полностью, даже если их разломать, да и ломаются они с трудом. Если от осколков зеркала люди начнут терять память, начнется расследование. Может быть, в реку его выкинуть? А если это кто-то заметит? Могут начать задавать вопросы, и опять же я окажусь в допросной…

Я украткой глянул на контрабандиста. Он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло напряжение.

— Я слышал от знающих людей, — продолжил я тем же задумчивым тоном, — что при серьёзных допросах в правительственных структурах применяет артефакт, под действием которого невозможно лгать. Если когда-нибудь меня допросят всерьёз, промолчать не получится при всём желании. Я не хочу проблем ни для себя, ни для Семы, ни для кого-либо ещё… хм…

Я снова приподнял ткань, на этот раз с лицевой стороны, зная от лавки, что это будет безопасно, словно прикидывая, стоит ли оно хлопот. Контрабандист переглянулся с коренастым, потом с парнем у двери, быстро и почти незаметно, но я это заметил краем глаза.

— Воронов, — сказал контрабандист после паузы. — У меня есть предложение.

— Слушаю.

— Зеркало у вас. Вы знаете, что оно делает. Если вы все трое посмотрите в него, вы потеряете память о последних днях. Не будете помнить ни меня, ни Семёнов долг, ни посылку, ни эту комнату. Я оставлю рядом записку с описанием: что это за предмет и что с ним делать. Вы прочитаете записку, отнесёте зеркало в Палату, получите вознаграждение. Но про нас ничего не расскажете. Все довольны, все в безопасности.

Я делал вид, что обдумываю, хотя всё было решено в тот момент, когда Лавка сообщила мне про ограничение зеркала.

Посмотрел на Асю: она стояла с нахмуренным лицом, играя сомнение безупречно. Посмотрел на Сему: он смотрел в пол, но карман, в котором лежали часы, едва заметно оттопыривался, и я знал, что Лавка уже передала ему инструкции.

— Это значит, что я потеряю несколько дней жизни, — сказал я.

— Небольшая цена за чистую совесть и спокойное продолжение этой самой жизни, — ответил контрабандист.

Я «подумал» ещё, потом нехотя кивнул.

— Хорошо. Но только при условии, что записка будет.

— Будет. Слово даю, — пообещал он.

— Ася?

Она вздохнула и провела рукой по лбу.

— Если другого выхода нет… — согласилась она.

— Сема?

Сема поднял голову, посмотрел на меня, потом на контрабандиста и кивнул молча.

Контрабандист встал из-за стола и подошёл к зеркалу. Его люди расступились, освобождая пространство. Зеркало стояло лицевой стороной к двери; мы расположились перед ним: я по центру, Ася слева, Сема справа. Контрабандист и двое сообщников встали позади зеркала.

— Когда я сниму ткань, — сказал контрабандист, — посмотрите в зеркало. Не закрывайте глаза, не отворачивайтесь, я замечу. Через несколько секунд я накину ткань обратно. Потом вы некоторое время будете дезориентированы. Это нормально.