— Боже, ты приводишь убедительные аргументы. — Она почувствовала, как он качает головой. — Но нет. Я только вскрою старые раны. — Иногда раны заживают неправильно, и им требуется небольшое хирургическое вмешательство. Такер издал какой-то звук.

Мэри смогла просидеть молча целую минуту, прежде чем сказать: — Почему бы мне не пойти клянчить конфеты в дом твоего отца? Я просто постучу в дверь. Ты можешь остаться в тени и решить, хочешь ли ты обнаружить свое присутствие. — План состоял в том, чтобы внушить людям, что они должны дать тебе конфеты, — проворчал он. Он начинал сдаваться! Она чувствовала, как его барьеры становятся тоньше. — Я не хочу внушать что-либо своему отцу. — Я слепая девушка. Я запуталась в датах Хэллоуина. — Она поджала губы. — Видишь? Думаю, я справлюсь и смогу получить конфету от доброго старика без применения твоей вампирской магии.

Такер колебался. — Мэри…

Она нащупала его предплечье и сжала. — У тебя когда-нибудь было чувство, что что-то… важно? Что твои кости говорят тебе об этом? Это чувство было у меня, когда мы встретились в Эндерсе. Не всегда есть логическое объяснение. Нужно просто довериться интуиции.

Прошла секунда. — И твоя интуиция велит мне навестить папашу? — Да, — твердо сказала Мэри, сжимая его руку. Она была уверена. Да.

Они ехали еще несколько мгновений, прежде чем Такер включил поворотник, и Мэри почувствовала, как машина плавно пошла вниз, будто съезжая на обочину шоссе.

Она обмякла, но внутри все еще сохранялось напряжение. Пожалуйста, пусть я поступаю правильно.

— Я, вероятно, напугаю его до чертиков своим появлением, — пробормотал Такер. — Зато тебе не придется объяснять сережку «стерва». — Это верно.

Не привлекать к себе внимания в родном городе было жизненно важно, но Такер не смог удержаться, чтобы не притормозить «Импалу» на границе света уличного фонаря и не взглянуть на Мейн-стрит. Он невольно вспомнил последний раз, когда проезжал по главной улице Бакхэннона, махая рукой соседям, под смех местных подростков. С того дня многое изменилось.

Вместо рекламы карт предоплаты в окнах аптеки теперь красовались плакаты с электронными сигаретами. Над улицей был натянут высокий баннер, возвещающий об осеннем фестивале, заманивающий обещаниями катания на пони и конкурсом по поеданию пирогов. Это было знакомо. За исключением ссылок на социальные сети в нижней части баннера. Мелочи, которые сигнализировали о совершенно ином мире — и все же эти перемены ничего для него не значили.

Такер не принадлежал ни к какому человеческому миру. Ни к новому, ни к старому.

Он смотрел на Мейн-стрит сейчас так, как люди смотрят в телескоп на далекие галактики. Она всегда была где-то там, маячила на краю сознания, но оставалась лишь чем-то, за чем можно наблюдать и чем можно восхищаться. Но это никогда не было местом, где он мог бы ступить ногой.

Он потер основанием ладони ноющее место в центре груди, где скреблись кошки ностальгии.

— О чем ты думаешь? — спросила Мэри.

Он прочистил горло и заставил себя улыбнуться. — О том, что отдал бы всё, чтобы зайти в закусочную и заказать стопку блинов. С беконом на гарнир. — Он постучал пальцем по стеклу со стороны водителя. — Вывеска та же, так что, полагаю, владельцы не поменялись. Хотя держу пари, теперь им помогают их дочери. Джуни и Мелисса. Когда я был здесь в последний раз, они были еще детьми.

— Ты много хулиганил на этой улице, когда был молодым? — Только по мелочи. Стреляли сигареты и умоляли двадцатилетних купить нам пива. Шлифовали резину на светофорах, чтобы успеть проскочить на желтый. Слушали музыку слишком громко, ловя на себе косые взгляды стариков. — Улыбка на его лице ощущалась легкой, как ветерок, будто она была подарком из прошлого. — Когда я был в выпускном классе, мы всей компанией набили машину нашего директора резиновыми уточками, пока он отоваривался в супермаркете. Выпускная шутка. Каждый уважающий себя класс пытается такое провернуть. Было чертовски приятно, когда смеялись не над тобой, а над кем-то другим. — Он покачал головой. — В общем, мы спрятались через дорогу за клумбами и кустами, ожидая, когда он выйдет. Когда он увидел, что мы натворили, он просто рассмеялся. Мы вышли из своих укрытий, и мы вместе устроили пикник с продуктами, которые он купил. Поужинали прямо здесь, на Мейн-стрит. Это превратилось в незапланированную вечеринку для всех соседей.

Он посмотрел на Мэри и увидел, что она прислонилась щекой к сиденью. В темноте вокруг ее головы медленно вилось серебристо-голубое сияние, а на лице застыло выражение, полное грез, отчего в его груди словно начались прыжки через препятствия. Господи, она была прекрасна.

В другой жизни, возможно, он привез бы Мэри домой, чтобы впервые познакомить с отцом. Они едут домой на ужин в честь Дня благодарения. Она нервничает, он успокаивает ее. Им придется спать в разных комнатах, но они будут выбираться посреди ночи. На крыльцо, за дом, в поля, где танцуют светлячки и стрекочут сверчки. Рука об руку, их поцелуи поначалу дразнящие, но становящиеся все более отчаянными, пока у него не останется иного выбора, кроме как прижать ее ноги к своим бедрам в тенях и утолить их голод, используя поцелуй, чтобы она молчала. Но все это будет казаться прелюдией к их будущему. Чем-то, что они будут проживать в воспоминаниях до конца своих дней. Родственники заглянут на ужин на следующий день и спросят, когда он планирует жениться на этой девушке, а он будет самодовольным как последний негодяй, потому что кольцо уже будет лежать в его кармане.

— Когда ты был человеком, ты хотел детей? — Да. — Его губы тронула улыбка, а в голове зазвучал детский смех и лай собак. — Черт возьми, да. Целую кучу. Я хотел захламленный дом и долгие дорожные поездки, где все на всё жалуются. Игры в детской лиге, поездки в отделение неотложной помощи, барбекю в последнюю минуту.

Мэри пошевелилась. — Человечно ли хотеть плохого? — Не знаю. — Он пролистал в памяти файлы с голосами из прошлого. — Нет, не думаю. Все верят, что станут лучше, чем их родители, когда повзрослеют, но как бы они ни старались, это шаблон, и шаблон все равно тебя поглотит. Плохие вещи неизбежны, сколько бы знаний ты ни впитывал. Но я любил эту гарантированную повторяемость. Думаю, я оценил это еще больше позже, потому что мой отец сломал этот шаблон. Он свернул с пути. А я хотел продолжать идти по той самой нормальной дороге, которую мне обещали. Я собирался восстановить этот шаблон.

— Когда? — Когда? — Он пожал плечом и рассмеялся. — Когда кто-нибудь согласился бы на мою задницу, полагаю.

Черт, неужели он сказал это вслух?

Мэри нахмурилась. — Что это значит? «Согласился бы»?

Жалея о том, что не придержал язык, Такер включил передачу и оставил Мейн-стрит в зеркале заднего вида, сворачивая к окраине города. — Согласился? — сказал он небрежно, словно это не было чем-то, что постоянно приходило ему в голову на протяжении всей его жизни — и человеческой, и вампирской. — Это вроде как когда все остальные варианты исчерпаны, и последний выход начинает выглядеть приличным. Как будто в закусочной закончились блины, и ты берешь омлет, хотя знаешь, что они готовят его с подгоревшими резиновыми краями.

На мгновение ее глаза встретились с его, так долго, что он начал гадать, не видит ли она его на самом деле. — Но ты говоришь не об яйцах, ты говоришь о себе.

Тревога поползла вверх по шее, как колючий жук. Он пытался не передумывать о том, что скоро увидит отца, иначе сменил бы тему. Вместо этого самый уродливый бред, который терзал его, стал единственным доступным способом отвлечься. Никак не обойти. Никак не отшутиться. — Когда ты прозреешь, Мэри, мир научит тебя видеть разницу между тем, что прекрасно, и тем, что нет. Это неизбежно, даже для такого чистосердечного человека, как ты.

Ее нахмуренные брови сошлись еще плотнее. — Похоже, это твой способ сказать мне, что ты не принадлежишь к числу «прекрасных вещей», Такер. Ты уже пытался мне это сказать раньше, и… — Я пытаюсь сказать, что ты прекрасна, внутри и снаружи, и когда ты сможешь видеть, весь мир станет новым. Когда перед тобой будет выбор, твои глаза выберут то, что наиболее привлекательно. Я хочу этого для тебя. — Ты предполагаешь, что я стану поверхностной? — Ее сияние рассыпалось на крошечные частицы и потускнело. — Как только я смогу видеть, я променяю внутреннюю красоту на то, что приятно глазу? — Ты никогда не будешь поверхностной, милая. — Тогда я не понимаю, что ты пытаешься сказать. — Ты бы не выбрала меня, если бы могла видеть, — прохрипел Такер, едва сдерживая голос. — И часть меня рада, что меня не будет рядом, когда ты сможешь.